— Можно рассказать тебе секрет, Канзас? — Рук ведёт нас в фигуре, которую называет квадратом.
— Да, пожалуйста.
— Ты чудо, — выдыхает он.
Мои ноги перестают двигаться. Инстинкт заставляет Рука остановиться всего в двух шагах позади меня.
— Ты едва меня знаешь.
Он переплетает свои пальцы с моими и уводит с танцпола, заводя за ряд растений в горшках. Почти так, будто знает, что в этот миг мне нужно укрытие.
Каким-то образом он всегда знает, что мне нужно.
— Тебе надо перестать быть таким милым со мной.
— Почему? — на его лице ясно написано непонимание.
— Потому что… потому что мы… ты…
Предупреждение Генриетты ревёт у меня в голове.
— Есть кое-кто ещё, — выпаливаю я.
— Что ты имеешь в виду?
— Дома.
Живот начинает болеть.
— В Канзасе. Его зовут Эдвард.
Рук склоняет голову. Я ожидала, что он разозлится. В конце концов, я его поцеловала. Но клянусь, в уголке его рта вот-вот появится ухмылка.
— Какие у него права на тебя?
— Не уверена, что понимаю…?
— В Канзасе привязанность, с чего она начинается? Где заканчивается?
— О. Ну… сначала парень и девушка. С этого начинается обязательство. Потом помолвка. Потом брак.
— Значит, ты замужем за Эдвардом?
Музыка набирает темп, и толпа начинает приветственно кричать.
— Нет.
— Помолвлена?
— Технически нет, — отвожу взгляд, заламывая руки. — Он сделал мне предложение.
— И что ты сказала?
— Я ему не ответила, — я встречаюсь с ним глазами.
— Почему?
О боже. В ушах звенит.
Я знаю, почему не ответила, и знаю, почему не хочу отвечать Эдварду: потому что хочу сказать «нет» и до ужаса боюсь разбить ему сердце, но ещё больше боюсь того, что будет после.
Боюсь, что всегда буду одна и так и не смогу никого впустить.
— Я…
Рук обнимает меня за талию, притягивает к себе и целует.
Теперь в нём нет никакой нерешительности.
Его губы встречаются с моими ровно в тот миг, когда музыка достигает крещендо, и, клянусь, молния прожигает мои вены.
Мне жарко, и я вся словно электрическая.
Рук берёт всё в свои руки, разворачивает меня, прижимает к ближайшей стене.
Дыхание прерывисто срывается у меня в горле.
Его рука поднимается к моей шее сзади, пальцы крепко давят на затылок.
Он сразу полностью владеет ситуацией, а я становлюсь безвольной под его напором.
Из него вырывается стон, звук вибрирует у моих губ.
Трепет опускается от пупка ниже, между ног.
Я не могу дышать.
Я не хочу возвращаться домой к Эдварду.
Я хочу остаться здесь, с Руком.
Его пальцы запутываются в моих волосах, и несколько шпилек выпадают.
Я буду выглядеть растрёпанной. Я уже растрёпанная.
Чёрт, пусть я буду растрёпанной, горячей, мокрой и…
Внезапно он исчезает.
Тяжело дыша, я распахиваю глаза, но зрению нужно несколько секунд, чтобы снова сфокусироваться.
Губы Рука красные и припухшие, и, клянусь, между его ног заметна выпуклость.
Он поправляет пиджак, затем проводит рукой по волосам, приглаживая их назад.
— Если бы ты была моей, Канзас, — говорит он, — никто не остановил бы меня от того, чтобы забрать тебя себе.
Я покачиваюсь на ногах.
Он исчезает на секунду и возвращается со стулом.
— Сядь. Я принесу тебе выпить.
Я подчиняюсь.
Рук наклоняется и целует меня в щёку. Нежный поцелуй. Контраст к жару и безумию предыдущего.
— Я сейчас вернусь.
— Хорошо.
И он уходит.
Я сижу, обмякнув на стуле, ещё две песни.
Прохладный ветерок пробирается внутрь через открытые балконные двери и помогает приглушить жар, несущийся по моему телу.
Рук поцеловал меня.
Он поцеловал меня. После того как узнал об Эдварде.
О, Эдвард.
Я подаюсь вперёд и закрываю лицо руками.
Чем старше мы становились, тем ближе становились мы с Эдвардом, но в основном это был секс, — ничего существенного, ничего глубокого. Эдвард знает, что у меня бывают приступы паники. Знает, что я люблю маковые поля и предпочитаю тыквенный пирог яблочному. Знает, что я ненавижу печь хлеб, но люблю его есть.
Но он не знает, что иногда я лежу без сна по ночам и рыдаю из-за того, что потеряла.
Он не знает, что иногда чёрная дыра моего прошлого грозит поглотить меня целиком.
Я знаю, что любима. Мне повезло, что у меня есть Эм и Генри. Но сиротство невозможно подать красиво. Никакие гирлянды не способны прогнать эту тьму.
Глаза жжёт, когда я думаю о том, что должна буду сделать, вернувшись в Канзас.
Я выматываюсь от одной мысли об этом. Я просто хочу вернуться в гостиницу, сорвать с себя это платье и свернуться клубком рядом с Тото.
Я снова оглядываю толпу в поисках Рука, но нигде его не вижу.
Уже собираюсь отправиться на его поиски, когда резкий звук прорезает мелодию струнного квартета. Нарастание, затем спад, снова нарастание и снова спад.
Тревога.
Весь бальный зал замирает, а потом вдруг все вокруг начинают кричать и бежать к выходу.
Передо мной проносится женщина, сжимая юбку платья в руках.
— Простите! Что происходит?
— Тревога! — кричит она, не останавливаясь, и растворяется в обезумевшей толпе.
— Знаю, что это тревога, — бормочу я и ищу знакомое лицо. — Но что она значит?
Рука нигде не видно. Никого из членов совета я тоже не могу различить. Дариус и светоделы исчезли.
Остаться?
Пойти за толпой?
К двери несётся безумный поток людей, и все начинают нервничать, проталкиваясь наружу.
Может, снаружи будет проще найти Рука. По крайней мере, кажется, никто не хочет оставаться в бальном зале, значит, наверное, разумнее уйти.
Отступая назад, я выхожу через открытые садовые двери на балкон. Несколько служащих высыпают из служебной двери. Я следую за ними вниз по лестнице, которая ведёт в боковой сад.
— Что происходит? — спрашиваю, идя следом за двумя женщинами в длинных пальто баклажанового цвета.
Девушка слева оглядывается на меня через плечо, потом смотрит ещё раз.
— О! Это вы.
— Привет. Да, я Дороти. Я не знаю, что происходит, и не могу найти друзей.
— Если звучит тревога, — объясняет другая девушка, — это значит, что в город вот-вот войдёт кто-то, кто может представлять какую-то опасность.
— Обычно это означает, что кто-то просто пересекает границу по Дороге из Жёлтого Кирпича, а мы должны проявить осторожность: зайти в дома и запереть двери.
— Такое часто бывает?
Девушки переглядываются.
— Чаще, чем можно подумать, — говорит та, что слева.
— Удачи, — говорит другая, затем они исчезают за домом, оставив меня одну в саду.
Я оглядываюсь, пытаясь сориентироваться. Спереди доносится ужасная суматоха: люди высыпают из особняка и ищут свои кареты.
Наверное, мне тоже лучше идти туда, чтобы попытаться найти Рука или Ану. Мы довольно долго ехали сюда в карете, так что пешком возвращаться в «Красный Странник» не вариант.
Я иду по дорожке вокруг журчащего каменного фонтана. Прохладная вода распыляется в воздухе, увлажняя открытую кожу. Меня пробирает дрожь.
Я всё сильнее желаю возвращения в свою комнату в гостинице. Конечно, я хочу добраться до безопасного места, но там ещё и уютное лоскутное одеяло ждёт меня, Тото, камин и Рук…
При этой мысли в груди становится легко.
Я прохожу мимо высокой живой изгороди.
Шорох по другую сторону заставляет меня замедлиться.
Это был шаг по гравию?
В трёх метрах впереди в изгороди есть разрыв, где кованая арка ведёт дальше в сад.
Хотя особняк всё ещё сияет в ночи, как светильник из тыквы, эта часть сада тёмная. Я щурюсь, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь переплетение ветвей изгороди, но это невозможно.
Это могут быть ещё служащие, пытающиеся добраться домой.
