Прежде чем переодеться, я вынимаю пробку из флакона с изумрудной вспышкой. Запах лакрицы наполняет воздух, а под ним чувствуются корица и роза. Прижав палец к горлышку флакона, я переворачиваю его, покрывая кончик пальца маслом. Наношу его на точки пульса, как велел Рук.
Под ухом. На запястьях. Масло нагревается, посылая по телу волну тепла. А потом, в один миг, всё исчезает.
Я снимаю платье с крючка и надеваю. Как только мягкий хлопок касается тела, ко мне возвращается хотя бы подобие дома.
Слёзы возвращаются.
Я иду, Эм и Генри. Я возвращаюсь домой, чего бы мне это ни стоило.
Оставляю бальное платье в пустой спальне. Теперь оно мне ни к чему.
Но перед уходом решаю взять книгу о богах Оз, сунув её в карман платья.
ГЛАВА 32
ТИНМЭН
С кухонным ножом, всё ещё вонзённым в плоть моего плеча, мне приходится упереться ботинком в дверной косяк гостиницы, чтобы получить достаточно рычага и вытащить топор из дерева.
Но первый же рывок за рукоять посылает по телу такую острую волну боли, что я едва не сгибаюсь пополам и не блюю.
Дорожка крови стекает по груди, по животу, впитываясь в плотную вязку рубашки.
Рану придётся зашивать, а мне понадобится выпивка.
Топор подождёт.
За моей спиной лестница гостиницы громко скрипит под весом нескольких крылатых обезьян.
Фаос появляется в мерцающем свете развешанных фонариков. В руке у него зажат клочок ткани.
— Её запах на нём? — спрашиваю я, кивая на ткань.
Его острые зубы щёлкают друг о друга, когда он кивает.
— Слабый, но я смогу взять след.
— Хорошо. Далеко она уйти не могла.
Фаос издаёт пронзительный крик, и его солдаты выстраиваются за ним. Он разрывает ткань на несколько полос и раздаёт их.
Обезьяны подносят лоскуты к своим широким плоским носам и вдыхают.
— Помни, Фаос, она нужна нам живой.
— Я знаю задачу, Тинмэн. Мне не нужно напоминать, — рычит он, животный звук гулко прокатывается в груди.
На стойке я замечаю брошенную бутылку западного виски. Кряхтя, тянусь к ней, хватаю, а пробку выдёргиваю зубами.
— Вопрос, Фаос. Как думаешь, кто здесь главный? — говорю, зажав пробку во рту. — Ты или я?
— Никто, — отвечает он. — Мы оба во власти Запада, разве нет, Тинмэн?
Выплёвываю пробку, и она отскакивает по полу, исчезая под столом.
Ненавижу, что он прав.
Если бы мы с ним не были двумя сторонами одной монеты, думаю, мы бы ладили как братья. Дьявол, он мне нравится больше, чем мой средний брат, так что я с радостью заменил бы его крылатой обезьяной.
— Просто… найди её. Но когда найдёшь, жди меня.
Он снова рычит, и его солдаты подтягиваются вокруг него, чувствуя колебание энергии в воздухе.
Фаос не совсем магический, но у него есть изрядная власть над своими солдатами, основанная на одном лишь первобытном инстинкте. Если он приказывает драться, они дерутся. Неважно, кто цель. Неважно, бессердечный ли это Тинмэн, Великий и Могущественный Волшебник или всё животное царство.
Единственная, с кем они не дерутся, — Ведьма Запада. Из-за зачарованной маски. Но у меня есть свои теории на этот счёт.
— За мной, — приказывает Фаос.
Они следуют за ним, строем выходя из гостиницы.
В тяжёлой темноте ночи и проклятого неба обезьяны кажутся лишь теневыми силуэтами на фоне золотого горения уличных фонарей. Я смотрю, как Фаос указывает направления, раздавая приказы. Они рассредоточиваются, охватывая как можно больше территории.
Когда он заканчивает, его солдаты взмывают в воздух, их огромные крылья поднимают вихрь пыли, прежде чем они исчезают в небе.
— Девчонка, — зову я.
Жительница Восточного Края икает от неожиданности. Она прячется в тенях между обеденным залом и кухней.
— Мне нужны игла, нитки, чистая ткань и ещё алкоголь.
Она не двигается.
— Сейчас, — рявкаю я, и она резко приходит в движение.
Я делаю ещё один большой глоток виски, пытаясь игнорировать жгучий зов Масла.
Всё начинает болеть. Каждый сустав ноет, каждая мышца напряжена и содрана до сырости.
Не впервые я спрашиваю себя, сколько Масла — уже слишком много Масла? Не станет ли эта тяга последней, если я ей поддамся?
Масло всегда можно купить ещё, вколоть прямо в вены.
Но я не бессмертен.
Когда-нибудь я дойду до точки, где искушение собьёт меня с пути, где зависимость наконец возьмёт надо мной верх.
Но не сегодня. Только не если я хочу вернуть девушку и спасти Габриэля.
Когда он будет свободен, мне будет плевать, что случится.
Всё это, блядь, не имеет значения.
Я ненавижу всех этих людей.
Ставлю прямо один из стульев, опрокинутых во время драки, и сажусь у огня. Полено на каменном очаге потрескивает в пламени.
На кухне гремят кастрюли и сковородки, пока девчонка ищет нужные вещи.
Я откидываюсь на спинку стула, вытягиваю ноги, закрываю глаза и дышу.
И за закрытыми веками вижу её.
Дороти.
Когда я произнёс её имя, выражение её лица…
Шок. Ужас.
Что это вообще за имя — Дороти?
Кто, блядь, эта девчонка?
Она появляется в Краях в доме, который падает с неба. Каким-то образом умудряется убить Кардинальную Ведьму кухонным ножом и голыми руками, чего никто, даже волшебник, не смог добиться.
Она добирается до Холлоу, а потом, вопреки всякой логике, уходит от моего клинка.
От меня никто не уходит. Я, блядь, никогда не промахиваюсь.
Ей помогли.
В голове звенят тревожные колокола.
Это мужчина меня ударил ножом. И я подозреваю, что именно хозяин гостиницы увёз их в ночь.
Так что теперь я жду.
И напиваюсь, пока жду.
Я запрокидываю бутылку и отправляю остатки западного виски себе в горло.
Девчонка возвращается с нужными вещами. Она ставит на стол помятую миску и достаёт несколько тряпок. Первая, изумрудная, как город, раскрывается, показывая набор игл разной длины и толщины. Вторая тряпка с одного конца влажная, с другого сухая. Ещё есть катушка чёрных ниток и один янтарный флакон.
— Что это? — спрашиваю, кивая на флакон.
— Антисептик, — отвечает она так, будто это очевидно. — Спирт.
— Я просил алкоголь, который можно пить.
Она смотрит на меня, и пляшущий свет пламени раскрашивает её круглое лицо мазками красного и оранжевого.
Каждый раз, когда я смотрю на эту жительницу Края, она напоминает мне кого-то. Но никак не могу понять кого.
Я поднимаю пустую бутылку виски и встряхиваю её.
Она хмурится, но обходит стойку и приносит мне вторую бутылку, на этот раз южной медовухи. Протягивает её мне.
— Ненавижу медовое вино.
— Это всё, что осталось.
Ворча, срываю обёртку, затем зажимаю бутылку между ног, чтобы одной здоровой рукой вытащить пробку из сужающегося горлышка. Она выскакивает с громким хлопком.
Воздух тут же наполняется запахом мёда, и желудок у меня сводит.
Я не ненавижу вкус медовухи. Ненавижу то, о чём она напоминает.
Поднеся бутылку, я делаю осторожный глоток.
Медовая пряность раскрывается на языке, и я снова мальчик, глубоко на Юге, оплакивающий мёртвого отца и бегущий от матери с острыми когтями.
Я ставлю бутылку.
Внутри меня пусто, и всё же злость всё равно окрашивает эту пустоту, как плёнка.
— Можно посмотреть? — девчонка кивает на моё плечо.
Я жестом разрешаю ей продолжать. Боль прочистит мне голову.
Ножницами девчонка срезает изорванную ткань моей рубашки, обнажая нож и рану, в которую он вонзён.
— Глубоко, — морщится она.
— Ага.
— Я не могу… не знаю… я не врач.
— И?
— Я не могу.
Моё нетерпение гноится.
— Каждая секунда твоей задержки — ещё одна потерянная секунда. Хочешь сказать Ведьме Запада, что мы потеряли Дороти Гейл, потому что тебя вывернуло от небольшого количества крови?
