— Да, как раз, — его улыбка стала шире. — Никогда раньше не участвовал в конкурсной выставке с административной стороны, и, честно, работы оказалось куда больше, чем я ожидал.
— Могу себе представить, — я сглотнула и собралась с духом. — Много хороших заявок пришло?
— Очень много, — Дэвид неловко поёрзал. — Думаю, комитет уже принял окончательное решение, кого пригласить.
Сердце забилось так сильно, что я почти слышала, как трещат рёбра. Я поставила бокал на столик — руки дрожали, боясь пролить вино.
— Правда?
— Да. — Он уставился в своё пиво так, будто это был самый увлекательный объект в комнате. — Кэсси, я не уверен, стоит ли говорить тебе это раньше времени, но раз уж мы оба здесь…
Он замолчал. Но по тому, как избегал моего взгляда, я поняла: новости будут плохими.
Я глубоко вдохнула.
— Обещаю, я не скажу им, что ты сказал.
Он кивнул.
— Все сошлись во мнении, что твоя работа отличная, но комитет решил, что твоя интерпретация темы «Современное общество» слишком абстрактна и оторвана. Классическая живопись, переосмысленная через современные материалы, — не то, что они искали. — Он сделал паузу. — Прости, Кэсси.
Мир вокруг будто замер. Шум вечеринки отступил, пока смысл его слов медленно доходил до меня.
— Судьи почти всё решили ещё до того, как получили твою заявку, — продолжил Дэвид. Наверное, увидев моё лицо, он мягко коснулся моей руки. — Ты же знаешь, как бывает. К сожалению, твоя работа не зацепила их настолько, чтобы они передумали.
Глаза защипало. Я ведь знала, что шансов мало, что места достанутся уже известным именам. Так почему так больно?
Но было. Я отвернулась к полу, чтобы он не видел слёз.
— Понимаю, — пробормотала я.
— Прости, — повторил он, его ладонь всё ещё лежала на моей. — Осенью будет ещё одна выставка. Ты очень талантлива, Кэсси. Надеюсь, ты снова подашь заявку.
— Хорошо, — сказала я и попыталась улыбнуться. Но его лицо расплылось — слёзы готовы были хлынуть.
Почему я вообще думала, что смогу быть кем-то, кроме как полной неудачницей? Я всегда буду просто Кэсси — чудаковатой эксцентричкой, которая не держится ни на работе, ни в квартире дольше пары месяцев. Девушкой, которая так и не добьётся своей мечты и ничем значимым не станет. Я огляделась. В комнате стало больше гостей. Сэм и Скотт разговаривали с компанией, которую я смутно узнала как его однокурсников по юрфаку. Один из них громко рассмеялся над шуткой Сэма. Ни Фредерика, ни Амелии нигде не было видно.
Даже у многовекового вампира жизнь была собраннее, чем у меня. Мне нужно было уйти.
— Извини, — сказала я Дэвиду дрожащим голосом, отворачивая лицо. — Мне… нужно кое-что проверить.
Шмыгнув носом, я быстро вышла из комнаты и направилась прямо в ванную.
Я была на грани полноценной истерики и жалости к себе. Никто не должен был этого видеть.
Я уставилась на своё отражение в зеркале ванной. Впервые за не помню уже сколько времени накрасила ресницы тушью — и теперь об этом жалела. Из зеркала на меня смотрело лицо енота: глаза обведены размазанным чёрным макияжем, щёки исполосованы дорожками от слёз. Из-за этого я чувствовала себя ещё большей идиоткой, чем десять минут назад, когда забежала сюда прятаться. А это уже о многом говорило. Тихий стук в дверь вырвал меня из саможалости.
— Кэсси? Ты там? — голос Фредерика был низким, полным беспокойства. От одного его звучания меня охватила теплая, успокаивающая волна.
— Нет, — пробормотала я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. На коже остались чёрные разводы.
— Мне сказали, что видели, как ты сюда забежала. Я волнуюсь. Можно войти?
— Я сказала, меня тут нет.
Он тихо рассмеялся:
— Очевидно, ты здесь.
Я закрыла глаза и прислонилась лбом к двери. Гладкое дерево приятно холодило разгорячённую кожу.
— Я такая идиотка.
— Нет, — твёрдо ответил он.
— Ты обязан это говорить, — новые слёзы защипали глаза. — Ты ведь даже не умеешь ездить на «Эл» один, и если не будешь со мной мил, то застрянешь здесь навсегда.
Ещё один тихий смешок, и уже серьёзнее:
— Отойди от двери, Кэсси. Я за тебя волнуюсь.
В его чуть властном тоне что-то во мне щёлкнуло.
— Ладно, — всхлипнула я.
Он вошёл в маленькую ванную — все свои шесть футов два, широкоплечий и невозможный — и тихо закрыл за собой дверь. Пространство мгновенно показалось слишком тесным. Его взгляд скользнул по душевой за моей спиной, раковине, унитазу, а потом остановился на моём лице. И всё. Больше он ничего не видел.
— Кто это с тобой сделал? — его голос стал тише, но настойчивее. — Что случилось?
— Ничего, — я попыталась отвернуться, но он поймал мою руку. От его прикосновения по коже прошёл холод, а в теле разлился жар. — Я просто неудачница.
— Ты не неудачница, — сказал он твёрдо. — И если кто-то заставил тебя так себя чувствовать — он будет иметь дело со мной.
Я невольно улыбнулась. Мысль о Фредерике, угрожающем кому-то, показалась почти смешной. Да, он порождение ночи, но в сущности — один сплошной зефир.
— К сожалению, этот «кто-то» — я сама, — выдохнула я.
— Ты?
— Да, — я закрыла глаза. — Я отправила работу, над которой трудилась несколько недель, на выставку. Очень ждала… и вот только что узнала, что её отклонили.
— О, Кэсси… — в его голосе звучало неподдельное сочувствие. Его ладонь всё ещё лежала на моей, заземляла. Я отчаянно надеялась, что он не уберёт её. — И это всё, что тебя так мучает?
Я тяжело вздохнула.
— Я так облажалась, Фредерик.
— Людей постоянно откуда-то отклоняют, Кэсси, — сказал Фредерик после паузы, задумчиво. — В каком-то смысле, меня вообще отклонил весь прошлый век.
— Это не одно и то же.
— Ты права. То, что сделал я, было хуже.
— Почему хуже?
Его глаза лукаво блеснули.
— Я выпил то, что предложил мне Реджинальд на вечеринке. Как дурак. Вот уж действительно облажался.
Я невольно всхлипнула и засмеялась сквозь слёзы. Слышать, как Фредерик использует современный сленг, было всё равно что увидеть малыша с накладными усами. Он улыбнулся, довольный моей реакцией.
А потом вдруг стал серьёзен.
— Если тут кто и облажался, Кэсси, так это комиссия, отказавшаяся принять на выставку художника с видением.
Я моргнула, ошеломлённая силой его похвалы.
— Тебе не нужно так говорить.
— Я никогда не говорю того, чего не думаю.
Прежде чем я успела что-то ответить, он достал из кармана небольшой кусочек ткани, открыл кран и промочил его водой, бормоча себе под нос.
— Что ты делаешь?
— Кажется, сейчас никто не носит носовых платков, — задумчиво заметил он. — Жаль. Они куда лучше тонких бумажных салфеток, которыми все пользуются теперь. А теперь закрой глаза.
Он повернулся ко мне с выражением сосредоточенности. Его взгляд скользнул к моим глазам, точнее — к размазанной туши под ними.
Меня охватило смущение.
— Фредерик, ты не должен…
— Закрой глаза, Кэсси.
В его тоне не было места возражениям. Эта твёрдая настойчивость тронула во мне что-то древнее, первобытное, что умело лишь подчиняться. Свободная рука коснулась моей щеки, мягко приподняв лицо. Все нервные окончания вдруг сосредоточились там, где он дотронулся до меня. Глаза сами собой закрылись.
