Коронуй меня своим (ЛП) - Зандер Лив

О, они держатся.

Но больно.

Это сокрушительная боль, она расширяется в безбрежной, мирной тишине, куда уходят все души, и тепло уходит вместе с ней, а в покоях становится тихо. Моей жены больше нет.

Мне следовало бы встать. Открыть дверь. Впустить детей, разделить горе так, как оно должно быть разделено.

Вместо этого я подаюсь вперед, пока мой череп не ложится на стеганое одеяло рядом с ее бедром. Звуку, который вырывается из моей груди, нет слова, нет названия. Он проходит сквозь три целые струны сердца с силой, способной их разорвать, но они не рвутся. Они держатся. Держатся потому, что она заставила их держаться, потому что она исцелила их упрямством, снежками и этим несносным, серьезным настоянием на том, что любовь стоит своей цены.

Я сжимаю ее руку и прижимаю к своей челюсти, к зубам, к кости, которую она когда-то обводила бесстрашными, любопытными пальцами на лунной поляне, когда могла бы закричать, но не стала. Слезы прочерчивают следы на моем черепе, и не золотые, не серебряные, а просто соль, вода и скорбь. Они скапливаются во впадинах глазниц, прежде чем пролиться темными, расплывающимися кругами на одеяло.

— Тебя нет всего минуту, а я уже так по тебе тоскую, — выдавливаю я, обращаясь к телу, в котором больше нет моей жены. — Как же мне жить без тебя, а?

Покои не отвечают. Свечи догорают. Солнце уходит, оставив лишь густую синеву сумерек и настойчивый, ноющий гул трех сердечных струн, которые отказываются рваться.

Я плачу, пока не остается ничего. Пока не начинают ныть ребра, а горло не превращается в сырые сухожилия, и единственным звуком остается скрип костей при вдохе. Затем я поднимаю голову и смотрю на ее лицо: мирное, гладкое, любимые морщинки смягчены той особой нежностью, которую может предложить только смерть.

Я прижимаюсь губами к ее лбу.

Встаю.

Отворяю дверь.

Они ждут. Марен, обнимающая братьев. Роуэн, чья челюсть застыла той же упрямой линией, что и у матери. Эдмунд с покрасневшими глазами и спящим малышом на плече. Они смотрят на меня — на череп в потеках слез, на бога, который только что потерял единственное, что делало вечность сносной, — и они не вздрагивают.

Марен делает шаг вперед. Она обнимает мою грудную клетку — кости, тени и разбитое, бьющееся сердце внутри — и не отпускает.

Затем Роуэн. Затем Эдмунд, вместе с ребенком.

Я стою в коридоре, обнимаемый детьми, а душа моей жены покоится в тишине всего сущего.

И моя семья держит меня.

Глава двадцать шестая

Смерть



— Ты нависаешь.

— Я не нависаю, — возражаю я. — Я взираю. Есть разница.

— Взирай потише. Из-за тебя медсестры начинают сомневаться в своем жизненном выборе.

Она не поднимает глаз от инструментов, которые раскладывает на подносе. Ее руки движутся с той точной, неспешной эффективностью, которую я наблюдаю в этом роду уже много поколений, и все же каждая пара рук по-своему нова, по-своему принадлежит только ей, и это до сих пор застает меня врасплох.

Ее зовут Сера. Пра-пра-пра-правнучка Роуэна, что делает ее… я давно сбился со счета всех этих «пра» — моей. В ней живет упрямство Эдмунда. Челюсть Марен. Темные волосы уложены в тот же практичный узел, который ее предки носили веками, словно женщины этой линии давным-давно договорились, что тщеславие — это роскошь, которую лучше оставить людям, чьи дела не столь важны.

Но ее рот…

Этот резкий, прямолинейный, не знающий пощады рот, который в данный момент загоняет старшую медсестру в самый дальний угол помещения.

Это от Элары.

Они все несут в себе ее частичку. Жест здесь, наклон головы там. То, как они хмурятся в раздумьях, или слишком громко смеются в тихих залах, или стоят на своем в спорах, которые заведомо выиграли. Я нахожу ее отражение во всех них, преломленное, как свет в призме: каждый фрагмент уникален, но источник неоспорим.

Сера — самый яркий фрагмент за последние десятилетия.

— Хватит на меня так пялиться, — она резко расправляет ткань в руках и накрывает ею вздутый живот женщины на столе. — Это нервирует.

— Я не пялюсь. Я любуюсь.

Ее взгляд на миг встречается с моим. Карие, не зеленые, но достаточно острые, чтобы резать, и так же прищуренные.

— Ты говоришь это каждой женщине в нашей семье.

— И каждый раз я говорю правду.

Она издает звук — не то усмешку, не то смешок, — который тоже принадлежит Эларе.

— Ну да. Ладно, опиши мне ее ауру.

Я смотрю на женщину на столе. Она мучается уже девять часов, ребенок идет неправильно. Три повитухи испробовали все, прежде чем кто-то поскакал за Серой, которая прибыла со своим кожаным саквояжем, скандальными теориями о хирургии и весьма специфической просьбой, чтобы ее «дядя» сопровождал ее.

«Дядя» подходит для большинства случаев. Члены моей семьи перестали пытаться объяснять, кто я такой, посторонним где-то в районе третьего поколения.

— Ее аура напряжена, — говорю я. — Мерцает по краям. Аура ребенка отделена. Теперь я могу их различить.

— Это хорошо, — она тянется к скальпелю, настолько чистому и точному, что он ничуть не напоминает ритуальные ножи из древних хроник.

— Или плохо. Зависит от того, что ты сделаешь дальше. — Я медлю. — Что именно ты планируешь сделать этим инструментом?

— Вскрыть ее, — она говорит это так, будто сообщает прогноз погоды. — Извлечь ребенка через брюшную полость. Зашить все обратно, — занимает место у изножья стола. — Это работает. Я успешно проделала это одиннадцать раз.

— А остальные разы?

— Два. — Пауза. — Это было давно, с тех пор я значительно прибавила в мастерстве, — она вскидывает на меня взгляд. — Не смотри на меня так.

— Я никак на тебя не смотрю.

— Ты смотришь на меня тем самым взглядом, который моя пра-не-важно-сколько-раз-бабушка описала в своем дневнике. Тем, который, по всей видимости, означает: «Меня это одновременно впечатляет и до глубины души тревожит».

Она вела дневники. Ну конечно, она вела дневники. И, конечно, Сера их читала.

— Она была точна в своих записях.

— Это верно. — Что-то на миг смягчается в лице Серы, как пламя свечи на сквозняке: дрогнуло и снова выровнялось. — Так. Когда я начну резать, мне нужно, чтобы ты озвучивал каждое изменение в ауре. Ярче, тусклее, в какую сторону. В деталях.

— Я в курсе, как работают ауры. Я читал их еще до того, как твой вид открыл огонь.

— А я занимаюсь хирургией с тех пор, как ты открыл, что нависание над пациентом делу не помогает, — она не поднимает глаз. — Так что мы оба действуем за пределами зоны комфорта. Готов?

— Приступай.

Скальпель опускается.

Я наблюдаю за аурой женщины, пока Сера работает, уточняя изменения так, как моряк выкликает направление ветра.

— Стабильно. Тускнеет — держится. Выравнивается.

— Хорошо?

— Относительно.

— «Относительно» — это не медицинский термин.

— «Вскрыть и зашить обратно» тоже не слишком научно, но вот мы здесь. — Я делаю паузу. — Она стабилизируется. Продолжай.

Сера продолжает. Ее руки движутся с уверенностью, граничащей с дерзостью, каждый надрез продуман, каждый шов наложен с суровой точностью женщины, которая решила, что проигрывать мне пациентов — это оскорбление, которого она не потерпит.

— Аура ребенка очень яркая, — замечаю я. — Нетерпеливая.

— Это семейное.

— Ох? — Еще один взгляд на мать. — Мы родственники?

— В двенадцатом колене.

— Я теряю счет… — Полагаю, это тоже извечная проблема смертных.

Сера проникает глубже, в то время как свет женщины начинает мерцать, поддаваясь знакомому притяжению моей истинной сути — бесконечной гравитации того, чем я являюсь.

— Аура?

— Гаснет.

Челюсть Серы сжимается. Та самая челюсть.

— Насколько?

— Достаточно, чтобы я обеспокоился.

— Ты Смерть. Тебе не положено беспокоиться, тебе положено радоваться.