Джеймс пробует дверную ручку, и, когда та не поддаётся, его руки превращаются в размытое пятно, быстро прощупывая и обычный замок, и засов. Через пять секунд, если не меньше, дверь приоткрывается.
Я поворачиваю голову, чтобы пронзить его недоверчивым взглядом, но он только пожимает плечами и одаривает меня той самой улыбкой, от которой замирает сердце.
Мы входим внутрь.
В доме пахнет подгоревшим тостом, и сквозь безумный хохот Губки Боба из гостиной до нас доносятся голоса, кажется, из кухни:
— Мне теперь всё в этом доме приходится делать одной грёбаной рукой! Думаешь, это легко? Думаешь, я сам этого хотел?
Я замираю. Джеймс замирает рядом со мной, достаточно близко, чтобы я чувствовала его тепло, его сдержанную неподвижность.
Это, очевидно, ноет Фарли, хотя причин ныть у него маловато. Дом у него шикарный, и, судя по фотографиям на стенах, он не заслуживает такой сногсшибательно красивой жены.
Ему отвечает женский голос:
— Я знаю, милый. Прости. Я…
— Что — ты? Исправишь это? Да ни хрена ты не исправишь!
Ребёнок начинает плакать.
Челюсть Джеймса дёргается. Я чувствую, как от него исходит насилие на поводке, умоляющее выпустить его. В полумраке прихожей его глаза находят мои.
Я едва заметно качаю головой. Я знаю, что он хочет наброситься прямо сейчас, но ещё не время. Не раньше, чем жена Фарли с ребёнком выйдут из комнаты.
Джеймс один раз кивает и снова замирает в ожидании.
— Мне нужно на работу, — говорит женщина тихим, сжавшимся голосом. — Я заеду позже.
— Ага, блядь, заезжай, — цедит Фарли.
Мы ускользаем в затенённую прачечную у лестницы, прячась, но с хорошим обзором на гостиную. Потом в коридоре появляется жена Фарли — худая, измотанная на вид, с малышом на бедре и маленьким рюкзаком в свободной руке.
Она нас не замечает, вообще никуда не смотрит, кроме как на входную дверь, на свой путь к спасению. Торопливо выносит ребёнка наружу, шепча ему успокаивающую бессмыслицу, пока тот продолжает плакать, и дверь за ними закрывается с тихим щелчком.
Опускается тишина — густая, выжидающая.
С кухни:
— Наконец-то. Хоть немного ёбаного покоя.
Я выхожу вперёд. Джеймс идёт за мной, моя тень, наделённая мускулами и клыками.
Мы видим Фарли раньше, чем он замечает нас. Он сидит, положив перебинтованный обрубок на кухонный стол, а в здоровой руке у него дымится кружка кофе.
Он поднимает глаза, когда мы приближаемся. На его лице вспыхивает растерянность, потом раздражение.
— Вы ещё кто, нахрен, такие? И как вы сюда попали?
Я вытаскиваю стул напротив него и сажусь — медленно, неторопливо, будто у меня впереди целая вечность.
За моей спиной Джеймс встаёт между Фарли и единственным выходом — стена мышц и едва сдерживаемого насилия, перекрывающая путь наружу.
Глаза Фарли мечутся между нами, и в них не вспыхивает ни тени узнавания. Он понятия не имеет, кто мы такие. Не помнит женщину, о которой солгал в суде, дав Винсенту алиби, позволившее хищнику остаться на свободе. Не узнаёт мужчину, который забрал его собственную руку.
Он ставит кружку с кофе на стол и тянется за телефоном.
— Я вызываю копов…
Я резко выбрасываю руку, хватаю телефон со стола и кладу себе на колени, вне пределов его досягаемости.
— Нет, — тихо говорю я. — Не вызываешь.
Он бледнеет. Его здоровая рука сжимает кружку с кофе — оружие, наверное, если он настолько туп, чтобы попытаться. Его взгляд скользит к Джеймсу, переоценивает, а потом понимает, что он в жопе.
— Чего вы хотите? — его голос слегка срывается.
Я наклоняюсь вперёд, упираясь локтями в стол, и складываю руки.
— Ты потребуешь опознание, и, когда оно состоится, ты укажешь на того, кто отрезал тебе руку.
— Я не знаю, кто это был, — сглатывает он, кадык дёргается.
— Знаешь, — достаю свой телефон и пролистываю до фотографии с сайта департамента шерифа. Это официальный портрет детектива Эдди Кроу: серьёзное выражение лица, пылающие электрически-синие глаза, лицо закона и порядка. Я поворачиваю экран к Фарли. — Но это был не он.
Его глаза слегка расширяются.
— Детектив Кроу? Но я не… я никогда… Я не понимаю.
Я убираю телефон и опускаю его в карман.
— Укажи на кого угодно другого, — продолжаю я, и мой голос становится ниже, мягче, опаснее. — На уборщика. На случайного человека с улицы. Буквально на кого угодно, только не на детектива Кроу.
Дыхание Фарли учащается, становится поверхностным и быстрым. Его взгляд скользит к Джеймсу, всё такому же молчаливому, всё такому же пугающе неподвижному.
— Ты потребуешь опознание, как только мы уйдём.
— А если нет? — его голос едва громче шёпота.
Я встаю и отворачиваюсь от него.
— Тогда у нас будет ещё один разговор, — я останавливаюсь в дверях кухни и оглядываюсь через плечо. Улыбка ощущается на моём лице холодной, клинком из губ и зубов. — И в следующий раз мы не будем ждать, пока твоя жена и ребёнок уйдут.
Краска полностью сходит с его лица.
Я ещё мгновение удерживаю его взгляд, чтобы убедиться, что он понял, чтобы убедиться, что смысл провалился ему прямо в костный мозг.
— А у нас, выходит, и правда нервы крепкие, да, дружок? — спрашивает Джеймс. — Двое незнакомцев заходят к тебе в дом средь бела дня, словно так и надо. Но лица мы тебе показали не просто так. Если ты хоть как-то это запорешь, наши лица будут последним, что ты увидишь. Подумай об этом. И ещё подумай, почему ты ведёшь себя как пацанёнок, который обоссался на глазах у жены.
Фарли не шевелится, не дышит.
Мы выходим и покидаем дом через парадную дверь. Ни один из нас не произносит ни слова, пока не оказываемся в фургоне Джеймса.
— Айе, он это сделает, — говорит Джеймс.
— Да, — смотрю в окно на дом Фарли и на окружающий его тихий район. — Но хватит ли всего этого, чтобы спасти Эдди?
Ладонь Джеймса накрывает мои руки, стиснутые у меня на коленях, но он ничего не говорит. Наверное, не хочет вселять в меня ложную надежду.
Я смотрю на него, а его профиль жёсткий, в шрамах, прекрасный в своей жестокости.
— А ты учишься, знаешь.
— Чему учусь? — спрашивает он.
— Тому, что иногда ножу не обязательно пускать кровь, чтобы резать.
Он бросает на меня взгляд, в котором в его диких глазах вспыхивает что-то тёмное и понимающе.
— А ты ёрзаешь на сиденье в ожидании нашей следующей остановки точно так же, как и я.
Я тихо смеюсь.
— Я ведь не говорила, что мне нравятся ножи, которым не нужно пускать кровь.
Джеймс прикусывает губу, глядя на меня, с этой своей безумной ухмылкой на лице, с глазами, сияющими обещанием смерти и хаоса.
Я тру бёдра друг о друга, внезапно задыхаясь.
— Гони, Джеймс. Быстро.
Он с визгом срывается от обочины, оставляя Фарли на кухне с его обрубком, кофе и ужасом.
Если он не будет вести себя как надо и не сделает, что мы сказали…
Что ж.
Мы знаем, где он живёт.
И в следующий раз мы не будем такими вежливыми.
ГЛАВА 15
СЕРА
Где Джеймс нашёл Майкла Девлина после того, как тот сбежал от полиции, отправив жену в больницу? Ну конечно, у него дома.
Честно, полиция вообще там проверяла? Без детектива Эдди департамент шерифа состоит из одних обезьян с жетонами? Логически я понимаю, что у департамента и так руки заняты серийным убийцей, да ещё и без одного отличного детектива, но всё же.
Тупость. Она жжёт.
Джеймс творит свою магию с дверью, на этот раз с чёрного хода, чтобы избежать любопытных соседей, и вот мы уже внутри. Здесь тихо и неподвижно, и каждое наше движение звучит как выстрел.
Рядом со мной Джеймс открыто держит свой любимый нож — толстое, зловещее лезвие с потёртой рукоятью, которая сидит в его хвате так, будто выросла там. Точно не инструмент для тонкой работы.
Мой пульс остаётся ровным, пока мы крадёмся по дому и прислушиваемся к любым признакам Девлина. В животе не свивается ни тени колебания, только холодная, твёрдая цель.
