Искушение - Суарез Сесилия

Но член реагирует на её имя. Я опускаю взгляд, усмехаюсь. «Филатова». Если бы она знала, что это слово делает со мной, она бы бежала в ужасе. Или, зная её, наоборот, открыла бы вырез глубже, чтобы помучить меня.

Я представляю, как стаскиваю с неё эту блузку. Прямо здесь, на столе. Срываю пуговицы — все четыре, которые она так педантично застегнула. Шёлк трещит под пальцами. Второй слой — чёрное кружево, которое я оплатил. Бюстгальтер Agent Provocateur. Я специально залез на сайт посмотреть, что за белье. Там нет скромных и невинных вещей. Это белье для соблазнения. Полупрозрачное, шелковое, кружевное. Представляю, как снимаю с нее это белье. Соски твёрдые от холода или от страха. Я беру её за затылок, заставляю смотреть в глаза, пока провожу большим пальцем по одному, потом по второму. Она дрожит. Молчит. Только губы сжаты. Я целую её грубо, с нажимом. Она кусает меня в ответ. До крови. Было бы отлично.

Юбку поднимаю, не расстёгивая. Трусики маленькие, кружевные. Я засовываю руку под них. Влажно. Горячо. Она готова. Но я не вхожу. Я дразню. Потому что хочу слышать, как она просит. Эта гордая, дерзкая девка, которая меня не боится — пусть она меня умоляет.

— Давай, Филатова, — шепчу я, сжимая её бедро. — Скажи «пожалуйста».

А она смотрит и не говорит. Только закусывает губу. И тогда я вхожу резко — на всю длину, одним движением. Она вскрикивает и вцепляется мне в плечи. А я смотрю в её расширенные зрачки.

— Твою мать, — вслух говорю я, и голос звучит хрипло.

Я сбрасываю галстук, расстёгиваю верхнюю пуговицу рубашки. Воздуха не хватает. В кабинете душно, хотя кондиционер работает на полную. Её запах остался — цветочный, сладкий. Я вдыхаю и закрываю глаза. Когда открою — её образа уже нет, и это правильно. Но я всё равно смотрю на дверь, в которую она вышла.

— Филатова, — повторяю я тихо, как заклинание.

И ухмыляюсь. Потому что завтра мы будем в Казани. В одном люксе.

Сотрудники — табу. Я сам установил это правило. Потому что спать с теми, кто от тебя зависит, это конфликт интересов. Это потеря контроля. А я не теряю контроль. Никогда.

Но это было до Филатовой.

Я смотрю на ноутбук, на фото люкса. Кровать, диван, стол. И внутри всё горит.

— Ладно, — говорю я и закрываю крышку. — Разберёмся.

Звоню Вере в приёмную. Она берёт трубку с шестого гудка.

— Вера, зайдите.

Она входит через минуту. Вера — баба лет пятидесяти пяти, с усталыми глазами и лишним весом, который она прячет под офисными блузами. Она умная — не лезет, не сплетничает, делает свою работу. Из всех сотрудников я терплю её дольше всех. Три года. Это личный рекорд.

— Иван Дмитриевич, — говорит она, вставая у двери.

— Командировка в Казань. Со мной едет Филатова. Отель я уже забронировал. Купите билеты на самолет на завтра. И проверьте, чтобы у неё была карта корпоративная — она может понадобиться для расходов.

— Хорошо, — кивает Вера. — Что-то ещё?

— Всё. Идите.

Она выходит. Я остаюсь один. Тишина. Только часы тикают. И в голове — она.

Я думаю о том, какая она в деле. Как звонит подрядчикам и юристам, как выбивает разрешения, как правит документы быстрее их всех. Она — адская машина эффективности. Если бы не дерзость, я бы сделал её своим заместителем. Но дерзость — это то, что меня в ней заводит. Без неё она была бы просто серой мышкой. А так — тигрица. Маленькая, тощая тигрица.

Я снова открываю ноутбук. Пишу ей сообщение в мессенджере:

«Филатова. План переговоров на завтра переделайте. Пункт 12 развернуть. Пункт 15 убрать. К восьми вечера жду на почте».

Через три секунду приходит ответ:

«План был согласован вчера. Вы сами подписали. Что не так?»

Дерзкая.

«Пункт 12 развернуть, пункт 15 убрать. Вы не умеете читать?»

«Читаю. Не согласна с правками. Пункт 12 — наша ключевая позиция, развёрнутая формулировка позволит их юристам затормозить подписание. Пункт 15 — страховка на случай форс-мажора. Убирать нельзя».

«Пункт 15 — паранойя. Убирайте».

«Форс-мажор — не паранойя. Это бизнес. Помните историю с итальянцами? Без страховки мы бы потеряли полмиллиона».

Я замираю. Она напомнила мне о моей ошибке. Я забыл про страховку тогда, и она меня спасла. Вытащила этот пункт прямо перед итоговым подписанием, и сделка состоялась. Я тогда не поблагодарил. Сказал «Вы, кажется, не совсем бесполезны». А она промолчала. Но запомнила. И сейчас ткнула меня носом.

«Ладно».

«План на почте».

Я закрываю чат. Смотрю на экран. Типа мы просто обсуждаем план. Профессионально. Но я знаю, что она сейчас сидит за стеклянной перегородкой и улыбается. Радуется, что выиграла этот раунд.

Пусть радуется. В Казани посмотрим, кто кого.

Я встаю, иду к бару в углу кабинета. Наливаю виски — двойную порцию. Пью большими глотками, не чувствуя вкуса. Горло обжигает. Хорошо.

— Филатова, — снова шепчу я. Имя, как ругательство.

Я смотрю на фото люкса на ноутбуке. Две спальни. Рабочий стол. Я буду сидеть за ним, а она — напротив. Готовить отчёты, звонить, писать. Я буду смотреть на её руки. На запястья тонкие, с голубыми венами. На шею — там бьётся пульс, когда она злится. На вырез.

— Завтра, — говорю я. — Завтра посмотрим, какая ты в полевых условиях.

Допиваю виски. Ставлю стакан на барную стойку. Иду к двери, чтобы выйти в приёмную — просто пройти мимо, проверить, не задерживается ли она. Причина: контроль. Настоящая причина — увидеть, как она поправляет выбившуюся прядь за ухо. Тупой жест. Заводит.

Выхожу. Она сидит за своим столом, смотрит в монитор. Не видит меня — я вышел тихо, бесшумно. Волосы собраны в пучок, выбившаяся прядь падает на глаз. Она поправляет её за ухо. Я замираю, смотрю. Губы шевелятся — читает что-то вслух. Работает.

Я возвращаюсь в кабинет. Закрываю дверь. Сажусь в кресло. Пытаюсь работать — смотрю отчёты по Казани, сметы, планы. Не читается. Слишком много её.

— Чёрт, — говорю я и откидываюсь на спину.

Мне нужно выключить голову. Но я не могу. Всё, на что я способен — сидеть и представлять, как завтра мы будем в самолёте. Сиденья рядом. Моё плечо почти касается её. Запах цветочный, дешёвый. И кружево под блузкой. Чёрное.

Я опускаю взгляд на брюки в область паха.

— Отлично, Долгомаров, — усмехаюсь я. — Ты просто образец профессионализма.

Вечером, когда офис пустеет, я остаюсь один. Вера ушла в шесть. Она ушла полчаса назад. Я видел, как она застегивала пальто в приёмной. Как поправила воротник. Как вошла в лифт — спина прямая, голова поднята высоко.

Я смотрел на дверь лифта минуту после того, как он закрылся.

Потом вернулся к себе. Выключил свет в кабинете. Стоял у окна, смотрел на Большую Морскую.

И думал: «Завтра Казань. Одна спальня на двоих».

Я знал, что забронировал две. Но сегодня вечером мне хотелось думать, что одну.

Телефон в кармане вибрирует. Сообщение от неё:

«Электронные версии документов по Казани на почте. Проверьте, пожалуйста».

Я открываю. Читаю. Всё идеально.

«Принято», — пишу я.

И через минуту добавляю:

«Завтра не опаздывать».

«Не опоздаю. Спокойной ночи».

Я смотрю на экран. Она пожелала мне спокойной ночи. Никто не желает мне спокойной ночи. Я — монстр, которому не нужны пожелания.

Но от этих двух слов в груди теплеет.

— Чёрт, — говорю я снова. И выключаю телефон.

Еду домой — в пустую квартиру на Крестовском острове. Стекло, бетон, вид на залив. Холодно. Я включаю свет, наливаю воды в стакан. Стою на кухне, пью стакан за стаканом, не чувствую вкуса.

Ложусь на кровать, смотрю в потолок. Засыпаю с мыслью о кружеве. Она купила четыре комплекта. Я подсчитал, что можно взять на 377 тысяч. Какое именно она взяла? Черное? Красное? Розовое с черным? Какие трусы были на ней сегодня? Чёрные. Я почти уверен.

— Завтра, — шепчу я в темноту. — Завтра посмотрим, как ты снимешь свою броню.

Я закрываю глаза и вижу её. На столе в моём кабинете. На белой простыне в казанском люксе. На барной стойке, на полу, на ковре. Везде. Мне хочется её так, что зубы сводит.