Я смотрю на него, само невинность.
— О чём ты говоришь?
— Или ты планируешь запугать судью, чтобы он устроил опознание, на котором вдруг вспомнит и узнает мужчину, отрубившего ему руку, мужчину, который совсем не похож на Джеймса, как это сделал Фарли?
— Такое случилось? Как… странно, — пустым голосом говорю я, разглядывая ногти, будто они внезапно стали невероятно интересными.
Джеймс хлопает его по плечу так сильно, что Эдди слегка пошатывается.
— У тебя инсульт, приятель? Ты вдруг какие-то дикие сказки рассказываешь.
Эдди закатывает глаза, явно не покупаясь на то, что мы ему продаём. Но не давит. Потому что давить значит признать осведомлённость, а признать осведомлённость — значит стать соучастником, и мы все играем в очень тонкую игру правдоподобного отрицания.
Колокольчик над входной дверью звенит.
Затем по магазину разносится громкий, низкий голос, власть, превращённая в звук:
— Шериф Хэрроу, с ордером на обыск. Выходите.
Мы все замираем.
Моё сердце бешено скребётся о рёбра. Он здесь. Винсент здесь.
Лицо Эдди теряет цвет, становясь мёртвенно-бледным под резким флуоресцентным светом. Кулаки Джеймса крепко сжимаются, покрытые шрамами костяшки белеют, всё его тело напрягается.
— Почему он здесь? — мой голос звучит отстранённо, будто принадлежит кому-то другому.
Кому-то спокойнее. Кому-то, кто сейчас не борется с желанием либо сбежать, либо сжечь здание дотла.
— Это имеет значение? — Эдди уже движется к двери склада. — Он поверил сфабрикованным уликам, подставившим меня, а не моему слову, и потом отстранил меня. Думаешь, он не сможет сфабриковать достаточные основания для ордера на обыск?
Горькая правда тяжело повисает между нами.
— Какой план, Молитва? — спрашивает Джеймс, уже подбрасывая в воздух свой любимый нож.
Лезвие ловит свет, вращаясь, опасная медитация.
Эдди смотрит на меня с извинением, и за ним я вижу расчёт, происходящий у него в глазах, тот же расчёт, который веду я.
— Мне нужно уйти. Если Винсент увидит меня здесь, рядом с тобой…
— Иди, — не колеблюсь я. Слова выходят резкими, решительными, прорезая нарастающую панику в груди. — Вы оба. Через заднюю дверь. Сейчас.
Лицо Джеймса твердеет, превращаясь во что-то, высеченное из гранита и ярости.
— Ты, блядь, шутишь? Я не оставлю тебя одну с этим ублюдком.
— Оставишь, — я встречаю его взгляд, позволяю увидеть сталь под моим страхом. Позвоночник, который я заново собрала из осколков. — Эдди остаётся полезным, если остаётся чистым. Вы оба остаётесь полезными, если не умрёте. И вы оба нужны мне на свободе, а не арестованные за препятствование исполнению ордера, — я немного смягчаюсь, совсем на долю, позволяя уязвимости просочиться наружу. — Я справлюсь с Винсентом.
Мой голос не дрожит, но внутри меня всё дрожит. Я это ненавижу. Ненавижу семя сомнения, которое он теперь посадил, когда узнал, кто я такая. Ненавижу, что какая-то маленькая, сломанная часть меня всё ещё помнит, каково это — быть бессильной передним.
— Пожалуйста, — умоляю я, и это слово на вкус одновременно как капитуляция и стратегия.
Эдди чуть приоткрывает дверь склада, выглядывая наружу.
— Джеймс. Она права. Пойдём.
На мгновение мне кажется, что Джеймс не послушает, что его верность пересилит здравый смысл, и он останется, будет драться и добьётся того, что его арестуют, или чего похуже. Но затем он кивает один раз, резко, хоть и неохотно.
— После, — говорит он, и это единственное слово несёт вес кровавой клятвы.
Одно слово. Обещание и угроза.
— После, — соглашаюсь я.
Они исчезают через задний выход без единого звука, удивительно скрытно для мужчин их габаритов. Надеюсь, какое-нибудь ошибочное чувство преданности не удержит их обоих там, сзади, в укрытии, готовыми защищать меня.
То, что Эдди снова вотрётся в доверие к Винсенту, стоит больше любого символического жеста преданности. Нам нужно, чтобы он вернулся к работе детектива, чистый, полезный, способный свободно перемещаться по системам, которые мы пытаемся разрушить. Другими словами, ему нужно быть хорошим мальчиком.
Втянув воздух, я выхожу в магазин.
Красные и синие огни раскрашивают парковку попеременными волнами, кровоточа сквозь окна и заставляя меня щуриться.
Три машины. Для заправки это похоже на перебор. Но дело ведь не в заправке.
Дело во мне.
Винсент стоит в дверях, по бокам от него двое помощников, как верные псы. Он в полной форме, до последней нитки респектабельный шериф. Костюм законности.
— Здравствуйте. Чем могу помочь? — иду к стойке, руки ровные, несмотря на адреналин, вопящий в венах, лицо пустое, осторожная маска, которую я носила так долго, снова становится на место, как броня.
— Добрый вечер, мисс Вэйл, — Винсент делает паузу, позволяя тишине растянуться. Его улыбка, как бритва, обёрнутая бархатом. — Или мне следует сказать, мисс Пенелопа Сескени?
Моё настоящее имя, произнесённое вслух при свидетелях, иссушает мою тщательно выстроенную личность.
Я встречаю его взгляд с ровным, мёртвым спокойствием, которое выращивала, как сад из шипов.
— Я могу вам помочь, шериф? — спрашиваю я, переходя за стойку, ставя между нами преграду.
Слабое утешение, но всё же утешение.
Его пальцы постукивают по ордеру в руке, небрежный, ритмичный звук, от которого у меня сводит зубы, а потом он поднимает его в воздух, как трофей.
— Мы получили жалобу о нарушениях в лицензировании бизнеса. Нужно провести обыск помещения.
Чушь. Прозрачная, хлипкая чушь. Но ордер настоящий, я вижу отсюда подпись судьи, официальную печать, которая делает это законным.
— Конечно, — слова на вкус как кислота.
Винсент кивает своим помощникам. Они расходятся по проходам, начиная свой «обыск» с чрезмерной тщательностью. Разрывают коробки тампонов, проверяя каждую. Сбрасывают целую полку конфет на пол каскадом ярких обёрток. Размашистыми движениями опустошают стойки с чипсами. Законная оболочка разрушения.
Винсент остаётся у стойки со мной. Близко. Слишком близко.
— Ты хорошо устроилась, Пенелопа, — он облокачивается на кассу, небрежный, разговорчивый, будто мы старые друзья, которые встретились поболтать. — Новое имя. Новый город. Новая жизнь. А теперь ещё и управляешь этой заправкой с тех самых пор, как Рик загадочно исчез. Очень находчиво.
Я ничего не говорю, наблюдая, как помощники разносят магазин, методично уничтожая часы выкладки и порядка. Один из них находит витрину с энергетиками, которую я доводила до идеала целую смену, и сметает всё на пол. Некоторые банки взрываются, и «Red Bull» растекается по плитке.
— Но ты совершила ошибку, — его голос становится ниже, интимнее, тем самым тоном, которым он говорил, когда… Я обрываю эту мысль, прежде чем она начинает кровоточить. — Ты связалась с моей женой, отправила ей те фотографии. Это было глупо.
— Не понимаю, о чём вы, — ложь вылетает автоматически, гладко.
— Нет? — он вытаскивает что-то из-за ордера.
Несколько фотографий меня в машине: сначала с чёрными волосами, потом в светлом парике, потом в светлом парике у машины, с конвертом в руках. Зернистые, но достаточно чёткие. Это я на парковке торгового центра, собираюсь подбросить фотографии жене Винсента в «Hallmark». Ракурс идеально ловит мой профиль, парик очевиден.
Дерьмо.
Кто это снял? Не Джеймс. Он был припаркован в своём фургоне прямо рядом со мной, и ракурс совсем не тот. Это снято сверху, может, с крыши. Кто-то наблюдал. Кто-то ждал.
Внизу последней фотографии красными чернилами нацарапана записка:
Пенелопа хочет, чтобы вы страдали, шериф.
Что. За. Хрень.
Кто-то ещё знает. Кто-то ещё знает слишком много. О моей личности. Моих планах. Моих передвижениях.
Алый Палач? Или кто-то совершенно другой?
— Преследование, — любезно говорит Винсент, будто комментирует погоду. — Сталкинг. Я мог бы арестовать тебя сегодня ночью. Но решил сначала дать шанс объясниться.
