Ночная смена (ЛП) - Александер Кэсси

Черт, как же мне нужен душ. Хотя, конечно, того, что мне нужно на самом деле, я не получу — передышки.

ГЛАВА СОРОК ВОСЕМЬ

Я разделась, бросая вещи прямо на пол, туда, куда они падали, и залезла в душ, оставив на шее только шнурок со своим бейджем.

Счет за воду и её подогрев был единственной коммунальной услугой, за которую я лично не несла ответственности. И цель этого душа заключалась в том, чтобы убедиться: я выжму из этих денег всю стоимость за последний месяц аренды. Я дочиста отмыла себя и свой вонючий шнурок. Затем я просто стояла там, опустив голову, позволяя потокам воды омывать меня. Она хлестала по лицу и торсу, пока я не онемела от этих ощущений и не привыкла к жару. Я приоткрыла рот, чтобы сделать вдох, и водяная завеса расступилась перед мной — но вместо воздуха внутрь хлынула вода, горькая и отвратительная. Я поперхнулась, открыла глаза, и стены моей душевой исчезли.

Мои легкие свело судорогой, от вдохнутой воды безумно захотелось закашляться, а если я закашляюсь… Я подняла взгляд и не увидела никакого света. Вокруг простирался бескрайний океан. Ни лодки, ни берега — только соленая вода. Холод обрушился на меня, двигаясь вслед за шлейфом чего-то такого, чего я, как знала заранее, видеть не хотела. Глаза щипало, горло сжалось, и я плыла по течению, зависнув в этой вязкой темноте.

Не имея другого выбора, я сделала вдох. Я чувствовала, как холод обжигает мне щеки, пробивая дорогу внутрь, заползая в рот и опускаясь по горлу. Он растекался во мне и сквозь меня, несмотря на мои отчаянные попытки бороться и позывы к рвоте, пока вся вода вокруг не перетекла внутрь меня и не исчезла — будто я вдыхала её против собственной воли и не могла остановиться. И я рухнула вниз, обратно в свою душевую, свернувшись калачиком у самого слива.

Когда ко мне вернулась способность двигаться, я выползла из душа, и меня вырвало темной соленой водой прямо на пол ванной комнаты.

ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТЬ

Первой моей здравой мыслью было то, что я хочу почистить зубы, но панически боюсь открывать кран над раковиной.

Дрожа от холода, я ухватилась за полотенцесушитель, чтобы подняться, и сорвала полотенце, чтобы вытереться. Мой бейдж лежал на полу в душевой кабине, а его шнурок наполовину ушел в слив. Я вытащила его и с грохотом захлопнула дверцу душа. Бросив второе полотенце прямо на устроенный мной беспорядок, я выбежала из ванной.

Я сидела на кровати, прижав колени к груди и зажав рот руками. Мой суд был совершенно забыт… или, возможно, это он и был, и каким-то образом уже начался.

Из соседней комнаты донеслась немецкая речь Дедушки, и тут же зазвонил мой телефон. Я взяла его с тумбочки.

Посмотрела на номер. Ти. Когда я видела его в последний раз, у него отсутствовала половина лица — но…

— Ти… ты не представляешь, что только что…

Меня перебил чужой голос.

— Эди? Это Рита. Жена Мэдигана.

Это было уже логичнее.

— Я помню. Как Ти?

— Насчет этого… слушай… Эди, — начала она. — Моя семья, мы сойдем за нормальных. Мы хорошие люди, Эди. Ты ведь встречалась с нами, ты это знаешь, верно?

Я кивнула в пустоту своей спальни, гадая, какое отношение её речь имеет ко мне. — Конечно. Рита, что…

— И сегодня нет луны, Эди. А это значит, что Мэдиган не мог его остановить. Сегодня мы все нормальные, все люди. Мы ничего не могли поделать.

Я подползла к краю кровати. Немецкий лепет Дедушки стал еще на порядок громче.

— Рита, о чем ты вообще говоришь?

В мою дверь позвонили.

— Мне нужно открыть дверь… — Я поднялась.

— Эди, не открывай, — отрезала Рита.

— Что? — Я накинула халат, пробежала по коридору и прильнула к дверному глазку. Там стоял мужчина с широкими плечами, в шляпе и высоко поднятом шарфе.

— Мэдиган не хотел, чтобы я звонила. Но… мы ведь одинаковые, Эди. Я подумала, ты захочешь узнать. Он натворил ужасных вещей, и тебе лучше не иметь ничего общего с тем, что он совершил.

Снаружи мужчина постучал в дверь.

— Эди, — раздался невнятный голос, который, как мне показалось, я узнала. — Эди, впусти меня.

Мужчина за дверью поднял взгляд. Я узнала его глаза.

— Мне пора, — бросила я Рите и повесила трубку.

ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТЬ

— Эди, пожалуйста. Открой.

Я смотрела на него через глазок, пока он смотрел на дверь. Он разговаривал со мной. И одна его ладонь сжималась в явном нетерпении, в то время как вторая — та, которой там быть не должно, — спокойно покоилась в кожаной перчатке.

— Как это ты можешь говорить? — Я закрыла глаза и прижалась лбом к двери. Что там волк, притворявшийся бабушкой, говорил Красной Шапочке про свои зубы?

— Эди… — позвал Ти снаружи, его голос всё еще был невнятным. — Эди, ну давай же.

— Не открою, пока не скажешь, как ты можешь разговаривать. — Я всё еще чувствовала вкус соли на языке.

В дверь с обратной стороны с силой ударили. Она задрожала на петлях, и я отпрянула.

— Эди, они убьют тебя. Нам нужно уходить отсюда, прямо сейчас.

Я потянулась к ручке и приоткрыла дверь, оставив её на цепочке — хотя какой от этого прок.

— А как же суд?

— Это фарс, Эди. Иди собери вещи. Мы уезжаем прямо сейчас. Нам нужно поторопиться.

Я вглядывалась в то немногое, что могла разглядеть под его шляпой и над шарфом — в глаза, которые я знала, — и гадала, чего именно я не вижу. Эти глаза… я помнила их. Они смотрели на меня в упор, когда он закрывал меня своим телом, напряженные и искренние.

— Пожалуйста, Эди, нам нужно идти.

Я сняла цепочку, отперла дверь и бросилась обратно в безопасную спальню. Я натянула одежду так быстро, как только могла, и вытащила свою самую большую сумку. Я принялась лихорадочно сваливать туда вещи, всякую глупость, которую можно купить в любом магазине: горсть нижнего белья, старую расческу, наполовину пустую бутылку диетической колы. Голос Дедушки стал властным. Его я тоже швырнула в сумку.

— Быстрее! — поторопил Ти из коридора.

На кухне я перевернула пакет с кошачьим кормом и пустила воду из крана тонкой струйкой. Бубнеж Дедушки приглушало мое нижнее белье.

Ти ждал меня, своей здоровой рукой указывая мне путь по коридору, словно авиадиспетчер; при этом шарф все еще был высоко поднят. Я замерла при виде него.

— Ты должен мне показать.

— Черт возьми, Эди! — Он отвернул лицо в сторону и указал на открытую дверь.

— Иди и садись в эту чертову машину!

— Не пойду, пока не покажешь! — закричала я в ответ.

— Я пытаюсь спасти твою жизнь… — произнес он с шипящим придыханием, как жертва инсульта. Я решительно подошла к нему и потянулась к шарфу. Его золотистые глаза смотрели на меня сверху вниз, но он не шевельнулся, чтобы меня остановить. Я сорвала шарф вниз.

Кожа была его собственной, но только до уровня чуть ниже носа. А дальше начинался похожий на вспышку молнии шрам, идущий зигзагом по щеке и спускающийся к подбородку, где совершенно новая белая плоть сшивалась с его родной смуглой кожей. Я сделала шаг назад. Губы, которых я никогда прежде не видела и никогда не целовала, заговорили снова:

— Это всё еще я, — произнесли они. — И нам нужно идти. Живо. Они собираются убить тебя, а её — утопить.

— Утопить её? — Я осеклась.

— Анну. В каком-то ритуале. Они собираются утопить её, как ведьму, — сказал он.

— О нет. — Мой кошмар в душе и всё, что мне рассказала Сайк… я пыталась сложить всё это воедино, но картинка никак не сходилась.

— Эди, нам нужно идти. У нас мало времени, — взмолился Ти.

— Уж это точно! — раздался жизнерадостный голос позади Ти, со стороны улицы. — Что, намечается еще одно вампирское судилище, о котором я не знаю? Терпеть не могу что-нибудь пропускать. — Дрен-Живодер наклонился вперед и постучал по моему дверному косяку. Заметив меня за спиной Ти, он помахал рукой. — Полагаю, ты не горишь желанием пригласить меня войти, да?

Я скрестила руки на груди.

— Ни капли.

— Эх. Ну ладно. — Он прислонился к стене позади себя, упершись каблуком сапога так, что его согнутое колено перегородило проход. — Слушай, а вы ведь не сбежать ли часом собирались? — Он с напускным безразличием вытащил из ножен свой серп и принялся лениво водить его кончиком по кирпичной кладке стены. Звук скрежета металла по камню эхом разнесся по нашему маленькому крыльцу.