Обман (ЛП) - Джастер Наталия

К этому моменту мое платье бархатной лужей растеклось по полу у его двери — сегодня мы едва успели добраться до комнаты, хотя сам он все еще был полностью одет.

Тонкая сорочка оставалась единственным одеянием, скрывавшим меня от него, и он не стал бы ее снимать, пока я сама об этом не попрошу. Хотя он уже многое видел и осязал, это происходило порциями, слой за слоем, в своем собственном темпе.

Я не чувствовала себя готовой обнажиться полностью, и поэтому он проник в меня совершенно новым, иным способом.

Любопытство и тоска побудили меня сделать так, как он велел.

— Руки за подушку, — пробормотал он.

Бабочки запорхали в моем животе, когда я просунула пальцы под валик, служивший мне изголовьем.

В тот самый миг, когда меня окутала тьма, в мое ухо вплыл его голос:

— А теперь… — Его губы приникли к моим в слишком коротком поцелуе. — Посмотрим, из чего ты сделана, м-м?

Кровать прогнулась под его весом, когда он навис надо мной; моя кожа заколола, безошибочно ощущая приближение чужого присутствия.

Затем узкая полоска ткани скользнула по моему рту. Я ахнула, и мое дыхание ударилось о ленту, когда она очертила контуры моих губ, а затем, словно язык, лизнула щеку, задела внешний изгиб уха и погладила боковую часть шеи.

Дрожь следовала за маршрутом ленты, пробегая мурашками по всему моему телу.

Лента легко, словно перышко, прошлась по изгибу шеи и плеча, а затем пощекотала ключицы, отчего я заерзала, издав тихий стон. Я слышала, как он тоже дышит — размеренно и тяжело.

Ткань преследовала каждый уголок и ложбинку: легкая, как кончик кисти, она обвела кругом каждую грудь, а затем скользнула по соскам.

Я вздрогнула, захлестнутая шквалом возбуждения; искрящееся чувство танцевало на моей коже везде, где прикасалась лента — от предплечья к внутренней стороне ладони и тыльной стороне запястья.

Он призраком прошелся по моему пупку, пощекотал коленные чашечки и задел пальцы ног, вызвав у меня нечто среднее между смешком и вздохом; каждая частичка моего существа обострилась, настроившись на сверхчувствительное восприятие.

Лента исчезла, и я недовольно промычала, лишь для того, чтобы удостоиться его тихого смешка. Мгновение спустя полоска прочертила след по моим бедрам, перекатываясь от одного к другому и постоянно обходя стороной мой центр.

Сплетение моего тела сжалось, а таз дернулся, умоляя ленту скользнуть под сорочку, но Поэт лишь продолжил дразнить остальные части моего тела, пока мои зубы не впились в нижнюю губу, а спина не выгнулась дугой.

Каждая клеточка вибрировала, подобно струнам инструмента, пока, наконец, эта полоска ткани не поползла вверх по внутренней стороне моего бедра.

Я раздвинула ноги, приветствуя это безумие.

Несмотря на белье, лента заскользила по ткани и задела вход, лишь однажды пройдясь вдоль моей щелочки. Это было едва уловимое прикосновение, но каждый нерв подпрыгнул: разряд прошил меня насквозь и вырвал из моего рта дрожащий звук.

Затем лента проплыла над выступающей формой моего клитора. Я сглотнула, и вершина зажужжала, когда кончик ленты взметнулся над моим пиком, колеблясь из стороны в сторону. Каждый сантиметр пульсировал и сочился влагой, а мой центр поднимал собственную бурю.

Мои бедра приподнялись, требуя большего, и лента ответила, кружась и похлопывая мой клитор, словно перо. Я заскулила и подалась нижней частью тела ей навстречу — прикосновение было слишком легким, тогда как мне требовалась твердость. Это разочарование превратилось в отдельное ощущение, которое нарастало с каждым мазком, заставляя мое дыхание сбиваться.

Со стоном я вскинула лоно вверх, встречая ласки ткани над бутоном; туманные прикосновения заставляли мои бедра сжиматься, вытягивая возбуждение из их соединения. Я все еще тянулась к ускользающему шнуру, когда он обтерся обо меня, и это столкновение оказалось столь же сильным, как и толчок.

Я вцепилась в подушки, вонзая ногти в пух. Мой клитор напрягся, а складочки свело судорогой; возбуждение стало настолько сильным, его стало слишком много, пока моя плоть не сдалась.

Я открыла рот, и из него вырвался громкий крик. Каждый сустав и мышца сократились, когда мой центр излился разрядкой, а лента мягко била по гребню нервов, словно впитывая вытекающую из меня жидкость.

Мои кости содрогнулись, а с губ сорвалась череда дрожащих стонов.

Посреди этого Поэт хрипло произнес:

— Прекрасно.

Потеряться в этом забвении должно было казаться уязвимым, но знание того, что Поэт наблюдает за мной, лишь усиливало ощущения. Даже когда мой взор окутала тьма, я чувствовала, что он рядом со мной; лента связала нас, и я была не единственной, на кого это повлияло.

Это нужно было прекратить: я должна была взять себя в руки, сдержаться, отказать себе в этом. Нам было необходимо вернуть контроль ради его дела и наших собственных жизней.

Сегодня вечером я отстранюсь и положу этому конец, прежде чем все зайдет слишком далеко — так будет лучше, безопаснее и проще.

Мы переживем это.

В Большом зале шут танцевал с кинжалами. Его обнаженная грудь изгибалась, бугристые мышцы перекатывались под кожей, пока он подбрасывал оружие в руках — то лезвием вниз, то вверх.

Не останавливаясь для прицеливания, Поэт развернулся полукругом и одним ловким движением выбросил руку, бросив кинжал наотмашь. Лезвие просвистело в воздухе и вонзилось в движущуюся деревянную доску в форме щита, которую держала над головой танцующая женщина. Облаченная в корсет и юбку с разрезом, танцовщица делала пируэты на босых оливковых ногах, даже не вздрогнув, когда оружие точно поразило цель.

Поэт подпрыгнул, скрестив ноги в воздухе, а когда приземлился, еще один кинжал пронзил центр щита за миг до того, как его партнерша развернулась. Их движения синхронно перетекали друг в друга, отражая бесчисленные часы тренировок и абсолютное доверие.

Шут завладел вниманием каждого живого существа в зале. Жадные взгляды очерчивали его фигуру, пока упругие мышцы пресса растягивались в движении.

Сидя на возвышении, я крепко сжимала свой кубок; моя грудь горела от желания, переполнялась гордостью и колола от зависти. Другие хотели его, но этот шут был моим.

По крайней мере, сейчас.

Метнув все клинки, Поэт выпрямился и отступил назад под оглушительные овации. Он взмахнул рукой в сторону девушки, уступая ей всеобщее внимание, пока она делала реверанс — грациозная и гибкая, словно газель. Затем он взял ее за пальцы, поднял их вверх и склонил голову, когда они в унисон отвесили поклон.

После этого Поэт накинул темный камзол с серебряной отделкой, который обрамлял широкие плечи и оставался распахнутым, обнажая грудь. Раскрасневшийся и тяжело дышащий, он обошел зал, поприветствовал меня на помосте и молча поднял кружку в мою сторону.

Сохраняя нейтральное выражение лица, я кивнула, что он расценил как приглашение идти дальше, однако внезапное желание спровоцировать его ударило в меня с удвоенной силой.

— Подожди минуту, придворный шут, — окликнула я.

Поэт остановился и обернулся.

— К вашим услугам, Принцесса.

— Должный этикет требует, чтобы ты произнес несколько слов на прощание.

— И какими же они будут?

Воспользовавшись своим статусом и репутацией чопорной особы, я произнесла:

— Ты еще не пожелал своей госпоже приятной ночи.

Он изогнул бровь, а затем раскинул руки в насмешливом жесте:

— Приятной ночи.

Мои губы изогнулись, когда он снова отвернулся.

— Подожди минуту.

На этот раз Поэт обернулся медленнее, а на его лице отразились одновременно интрига и нетерпение.

Я тщательно выбрала момент, когда все были заняты каре ягненка и оживленной беседой. И хотя в этом обмене репликами не было ничего предосудительного, я почувствовала исключение — вспышку чьего-то внимания, направленного на нас.

Внешне я не флиртовала, как это делали другие, поэтому лучшим выходом было доиграть сцену так, словно мне не за что извиняться.