Авангард (ЛП) - Халле Карина

Я должна была поцеловать его тогда, пока он был отвлечён, пока его бдительность ослабла. Так поступил бы хороший оперативник.

Вместо этого я замешкалась.

И из-за этого всё полетело к чертям.

Дмитрий заметил, что что-то не так. Возможно, изменилось выражение моего лица, возможно, я напряглась, до сих пор не знаю, что меня выдало. Но в одно мгновение он перестал быть мишенью. Он снова стал офицером ФСБ, обученным распознавать угрозу, и смотрел на меня так, словно наконец разглядел по-настоящему.

Следующие несколько минут до сих пор словно в тумане. Он рванулся к оружию. Я — к двери. Схватка продолжилась в коридоре, потом на лестничной клетке, потом выплеснулась на улицу. К тому моменту, как я добралась до точки эвакуации, у меня были два треснувших рёбра, сотрясение мозга и целый шлейф свидетелей, способных подтвердить, что я выбегала из отеля, где офицер ФСБ во всё горло кричал о покушении.

Русские не смогли доказать нашу причастность. Я сбросила светлый парик, изменила внешность — след остыл. Но они знали. Манку пришлось ликвидировать активы, на выстраивание которых ушли годы, лишь бы вывезти меня из страны, не спровоцировав международного инцидента.

Дмитрий Олков до сих пор жив. Его дочь по-прежнему учится на врача в Санкт-Петербурге. А я всё никак не могу понять, почему тогда я не смогла просто поцеловать его и покончить с этим?

Думаю, ответ в том, что я сломана. Что-то во мне надломилось, какие-то провода перепутались, и я не знаю, как это починить. Пятнадцать лет я превращала своё проклятие в оружие. А теперь это оружие даёт осечку.

Манк не стал расспрашивать о подробностях. Он лишь посмотрел на меня своими пронзительными глазами, протянул коробку с документами и сказал:

— Возьми перерыв. Приведи мысли в порядок.

Три месяца архивной работы позади, а я до сих пор не уверена, что пришла в себя. Но когда на столе у Манка появилась операция «Авангард» — наблюдение под прикрытием журналиста (а я годами оттачивала эту легенду в свободное время), — я почти умоляла дать мне это задание. Это шанс доказать, что я ещё на что-то гожусь. Шанс поработать головой, а не телом, хотя, если потребуется, тело тоже придётся задействовать.

И вот я здесь, вхожу в дверь склада, чувствуя, как телефон буквально прожигает дыру в кармане. Каждые тридцать секунд проверяю почту, письма всё нет.

Лифт со стоном ползёт на верхний этаж, пару раз зловеще вздрагивает и наконец довозит меня в хаос штаб-квартиры УСО.

Кто-то снова оставил наполовину съеденный круассан на батарее — наверняка Кал, настоящий варвар. Запах подгоревшего тоста подтверждает, что Байо уже на своём посту и, как обычно, виртуозно портит завтрак… Радиаторы гремят, выражая свое утреннее недовольство, а за грязными окнами Темза кажется серой лентой под еще более серым небом.

Дом, милый дом.

— Доброе утро, милая! — окликает меня Табби из-за своего стола. Вернее, не стола, а настоящей крепости, возведённой из чайных чашек, коробок с печеньем, свечей и штабелей документов. От такого зрелища у инспектора по охране труда остановилось бы сердце.

Табита Френч — наша офис-менеджер. Хотя это название едва ли охватывает весь круг её обязанностей. Ей около семидесяти. Седые кудряшки, неизменный жёлтый кардиган, которому можно присвоить почтовый индекс, круглые румяные щёки и тёплые карие глаза — лицо словно с упаковки печенья. Она ко всем обращается «милая» и «дорогуша», раздаёт салфетки и печенье «Hobnobs» с видом бабушки, случайно зашедшей в наш мир из какого-то более доброго измерения.

Именно так она и хочет, чтобы вы о ней думали.

Об этом не говорят вслух, но Табби служила в МИ-6 с 1972-го по 2003-й. Она ставила «медовые ловушки» в Восточном Берлине, когда ещё стояла Стена⁷, — и, скорее всего, именно она придумала половину тех приёмов, которыми я пользуюсь сегодня (разумеется, без смертоносного поцелуя). Ходит слух, что в 80-е она убила куратора КГБ шпилькой для волос в Вене. Табби ни подтверждает, ни опровергает, лишь улыбается и предлагает ещё чашечку чая.

Сейчас она заваривает чай, помнит дни рождения всех сотрудников и порой роняет такие убийственно точные замечания о шпионском ремесле, что даже Манк замолкает и берёт на заметку.

— Доброе утро, Табби, — говорю я, принимая чашку «Эрл Грей» на овсяном молоке, которую она уже успела налить. Табби всегда знает, когда мне это нужно. — Есть новости от…?

— Пока ничего, милая. Но чайник только что вскипел, а переживания не заставят письма прийти быстрее, — она похлопывает меня по руке, на удивление крепкой. — Роджер сказал, ты хорошо поработала над тем предложением. Что бы ни случилось — случится.

Ей-то легко говорить. Не её карьера висит на волоске.

— Ну-ну, — раздаётся голос, разносясь по всей комнате. — Посмотрите-ка, кто решил осчастливить нас своим присутствием. Звезда бала. Или, быть может, гала-ужина?

Кал стоит, прислонившись к косяку кухонной ниши, держа в руке кружку. Его темные кудри искусно ниспадают на лоб, и это наводит на мысль, что он потратил на укладку больше времени, чем готов признать. Каллум Рид наш второй по результативности полевой агент, хотя он бы с этим не согласился, и мог бы сыграть главную роль в исторической драме на канале BBC. У него высокие скулы, задумчивый взгляд и острый подбородок. На нем помятая рубашка в клетку, рукава закатаны до локтей, а на предплечье виднеется бледный шрам, на который я стараюсь не смотреть.

Этот шрам он получил, вытаскивая меня из проваленной операции в Тегеране. Один из целей подобрался слишком близко с ножом, пока Кал его не остановил. Он никогда об этом не упоминает, а я так и не нашла возможности как следует его отблагодарить.

Между нами с Калом немало невысказанного.

— Доброе утро, Кал, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Вижу, ты до сих пор не разобрался, как работает тостер. Вам бы объединиться с Байо.

— А он бы заявил, что тостер — военный преступник, которого надо судить в Гааге. — он отпивает кофе, не отрывая от меня взгляда поверх края кружки. — Ну, рассказывай всё как есть. Общалась с супергероями и звёздами, писала любовные письма злобным корпорациям, которые задумали конец западного мира.

— Это было предложение, а не любовное письмо.

— Это то же самое, если пытаешься соблазнить кого-то, чтобы подобраться поближе.

В его голосе слышится резкость, которая, как я знаю, не имеет никакого отношения к Авангарду.

У нас с Калом есть своя история. Несколько лет назад, после особенно жестокой операции в Марракеше, он признался мне в любви. Это было искреннее, болезненное признание, которое повисло в воздухе, как граната с выдернутым чеком. Мы выпивали, он выпил больше меня, потому что алкоголь на меня почти не действует, и посмотрел на меня своими темными глазами и сказал: «Я знаю, что ты не можешь… знаю про твоё состояние. Но мне всё равно. Мы могли бы найти выход. Я просто хочу быть с тобой».

Я мягко отказала ему, насколько смогла, хотя на самом деле вовсе не мягко, потому что, боже мой, иногда мужчина просто не понимает намёков.

По правде говоря, даже если бы я могла поцеловать его, не убив при этом, я не уверена, что позволила бы себе это. Близость требует доверия, доверие требует уязвимости, а уязвимость в нашей работе может стоить жизни. Я потратила пятнадцать лет на то, чтобы выстроить стены и держать всех на расстоянии вытянутой руки — в моём случае буквально, — и мысль о том, чтобы подпустить кого-то ближе, пугает меня сильнее, чем любой офицер ФСБ с пистолетом, направленным мне в голову.

На первый взгляд, Кал воспринял это нормально. Мы по-прежнему друзья, по-прежнему напарники, когда того требует миссия, по-прежнему способны на непринуждённую болтовню, которая рождается из доверия человеку своей жизни. Но иногда я замечаю, что он смотрит на меня так, словно всё ещё ждёт, что я передумаю.

Я не передумаю.

Не могу.

И мне ненавистно, что я причинила ему боль.