Обреченные души (ЛП) - Жаклин Уайт

— Еще, — приказал Смерть, и я слышала напряжение в его голосе, то, как его дыхание стало рваным. — Я хочу слышать, как ты распадаешься на части. Прикасайся к себе так, как я бы прикасался к тебе.

— Как? — выдохнула я; мои пальцы замерли, когда я прижалась лбом к железным прутьям. — Как бы ты ко мне прикоснулся? Если бы между нами не было этих преград, если бы ты мог до меня дотянуться… Пожалуйста, мне нужно знать.

Низкий, одобрительный стон прокатился по камню.

— Так вот что тебе нужно, маленький олененок? Услышать о том, как я бы поклонялся тебе?

— Да, — прошептала я; отчаяние сделало меня бесстыдной. — Пожалуйста.

Дыхание Смерти стало глубже, и я почти чувствовала, как его присутствие прижимается ближе к стене, разделявшей нас. Когда он снова заговорил, его голос опустился до регистра настолько низкого, что он, казалось, полностью миновал мои уши, вибрируя прямо в моем разуме.

— Если бы я мог дотянуться до тебя сейчас, — начал он: каждое слово было размеренным и обдуманным, — я бы начал с того, что запустил руки в твои волосы, откинув твою голову назад, чтобы обнажить твою нежную шею, — пауза, наполненная звуком звенящих цепей. — Я бы сорвал его ошейник. Зашвырнул бы его во тьму, где ему и место. Заменил бы его меткой моих зубов.

Я содрогнулась от этого образа, от контраста между нежностью и насилием; мои пальцы возобновили круговые движения, медленнее, чтобы соответствовать ритму его голоса.

— А потом?

— Я бы попробовал тебя на вкус, — продолжил он; его голос стал грубее. — Не только твои губы, хотя я бы полностью заявил на них права. Я бы попробовал каждый дюйм твоей кожи, начиная с той точки пульса под челюстью. Почувствовал бы, как он бьется быстрее ради меня.

Моя свободная рука бессознательно поднялась, чтобы коснуться описанного им места, представляя там давление его губ.

— Я бы разложил тебя перед собой, как то сладкое подношение, которым ты и являешься. И я бы не торопился — часами, днями, если бы потребовалось, — исследуя каждый дюйм твоей кожи, изучая ландшафт твоего тела, пока не смог бы ориентироваться на нем вслепую.

У меня перехватило дыхание при мысли о том, как эти сильные кончики пальцев скользят по каждому обнаженному кусочку меня.

— Я бы обнаружил каждое место, которое заставляет тебя ахать, каждую точку, которая заставляет тебя дрожать.

Мои пальцы быстрее закружили по клитору, когда его слова омыли меня: мое тело реагировало так, словно это было его прикосновение, а не мое собственное.

— И когда бы я добрался до твоих бедер, — сказал он, — я бы не спешил. Нет, я бы дразнил тебя, целуя внутреннюю сторону твоего колена, продвигаясь вверх так медленно, что ты бы начала умолять еще до того, как я бы добрался туда, где я нужен тебе больше всего.

Я застонала, представляя это: его рот на внутренней стороне моего бедра, царапанье его зубов по чувствительной коже.

— И когда ты бы больше не могла этого выносить, когда ты была бы мокрой, отчаянной и умоляющей, — прорычал Смерть, — только тогда я бы попробовал тебя как следует. Я бы раздвинул эти красивые коленки пошире, чтобы видеть каждый твой блестящий дюйм. Я бы лизал тебя так глубоко, что ты бы почувствовала меня в своей гребаной душе.

Моя спина выгнулась; пальцы заработали быстрее между бедер.

— Пожалуйста, — прошептала я, даже не зная, о чем умоляю.

— Я бы сожрал тебя, маленький олененок, — сказал он; его голос становился глубже с каждым словом. — Я бы заставил тебя кончать на моем языке снова и снова, пока твой голос не охрип бы от того, что ты кричишь мое имя. Я бы сосал этот сладкий маленький клитор, пока ты не начала бы умолять меня остановиться. Пока твои бедра не задрожали бы вокруг моей головы. Пока ты не решила бы, что просто не можешь вынести больше удовольствия.

Мое тело дернулось от его грязных слов; сдавленный скулеж вырвался из моего горла. Никто никогда не говорил со мной так — грубо и не фильтруя желание.

— Конечно, я бы доказал, что ты ошибаешься, — продолжил он, и я услышала в его тоне то, что прозвучало как злая ухмылка. — Я бы скользнул пальцами внутрь тебя, чувствуя, какая ты горячая, какая мокрая для меня. Я бы нашел то место глубоко внутри, которое заставляет тебя видеть звезды, и ласкал бы его, пока ты не начала бы рыдать.

Высокий скулеж вырвался из моего горла; пальцы двигались быстрее, скользя по влаге, пока я представляла его руки на себе, внутри себя. Я добавила еще один палец, растягивая себя, отчаянно желая почувствовать хоть малую долю того, что он описывал.

— Присоединяйся ко мне, — взмолилась я; мой голос разбился на отчаянные осколки. — Пожалуйста, мой предвестник. Мне нужно знать, что я не одна в этом безумии.

Тишина затянулась на удар сердца, затем на два, прежде чем его голос вернулся — более глубокий, чем раньше.

— Ты хочешь, чтобы я присоединился к тебе? Чтобы я ласкал себя, пока ты трогаешь эту сладкую киску для меня?

— Да, — выдохнула я, сильнее прижимаясь лбом к холодным прутьям. — Пожалуйста. Мне нужно тебя слышать. Мне нужно знать, что это влияет и на тебя тоже.

Низкий, рокочущий стон провибрировал сквозь камень между нами, за которым последовал безошибочно узнаваемый звук звенящих цепей, скользящих звеньев, когда он поменял положение.

— Тогда для тебя, — прошептал Смерть: его голос был глубоким и хриплым. — Потому что звуки, которые ты издаешь, сводят меня с ума. Потому что слушать, как ты доставляешь себе удовольствие ради меня, — это самая сладкая мука, которую я терпел за столетия.

Цепи снова зазвенели, на этот раз более обдуманно, и я услышала шорох ткани, едва уловимое смещение веса на камне. У меня перехватило дыхание, улыбка расплылась по лицу от осознания того, что за этой стеной этот бог прикасается к себе, потому что я его об этом попросила.

— Пожалуйста, — выдохнула я; моя спина выгнулась по мере того, как нарастало удовольствие. — Говори со мной. Расскажи мне, о чем ты думаешь.

Низкий стон провибрировал сквозь стену, и когда он заговорил снова, его голос был густым от желания.

— Я думаю о том, как бы ты выглядела, распластанная подо мной. Как твои серебряные глаза расширились бы, когда я впервые толкнулся бы в тебя. Как туго ты бы обхватила мой член.

Мое дыхание сбилось; пальцы нажали глубже, ища то самое место, которое он обещал найти.

— Тебе бы это понравилось? — спросил Смерть хриплым голосом. — Тебе бы понравилось, если бы я наполнил тебя, растянул тебя, заставил тебя забыть собственное имя?

— Да, — выдохнула я; моя голова откинулась назад, когда удовольствие туже свернулось в моем центре. — Боги, да.

— Я бы взял тебя прямо у этой стены, — прорычал он. — Я бы поднял тебя, обернул бы твои ноги вокруг своей талии и вошел бы в тебя так глубоко, что ты почувствовала бы меня в своем горле.

Мои пальцы согнулись внутри меня, ладонь прижалась к клитору, пока я гналась за разрядкой, которая парила совсем рядом. Каждое произнесенное им слово закручивало напряжение внутри меня туже, выше.

— Я бы трахал тебя, пока эти камни не запомнили бы форму твоей спины, — продолжил он; его голос опустился ниже, стал более грубым. — Пока стражники наверху не услышали бы твои крики удовольствия. Пока каждая капля его крови не выгорела бы из твоих вен огнем, который я разжег бы внутри тебя.

Образ, который он нарисовал — как на меня заявляют права так полно, так основательно, — отправил меня по спирали к краю. Мои пальцы отчаянно работали между бедер, преследуя разрядку, которую слова Смерти довели до лихорадочного пика.

— Я бы сделал тебя своей, — прорычал Смерть; его голос был густым от чувства собственничества. — Полностью, абсолютно своей. Ты бы носила мои метки, хранила бы мой запах, несла бы свидетельства моего поклонения в каждом синяке, каждом укусе, каждом месте, на которое заявил бы права мой рот.

Я вскрикнула от его слов: мое тело мчалось к своему пику. Фантазия поглотила меня: его язык заменяет мои отчаянные пальцы, его руки раздвигают мои бедра, он с божественным голодом вбивается в меня.