Мими Мэтьюз – Джентльмен Джим
Перевод группы Love in Books/Любовь в книгах
https://vk.com/loveandpassioninbooks
Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления.
Просьба не выкладывать данную книгу на сторонних ресурсах!
пролог
Бисли-парк
Сомерсет, Англия
Весна 1807
Избитый, истекающий кровью, Николас Ситон сидел на устланном соломой полу денника. Он подтянул к груди колени и уткнулся в них лбом. Бежать было некуда. Массивные двери наглухо заперты тяжёлым засовом, а стены, сколоченные из прочных деревянных плах, выдерживали напор даже самых норовистых жеребцов сквайра Ханиуэлла. И всё же первые минуты своего заточения Николас потратил на отчаянные, но тщетные попытки вырваться на свободу. В слепой ярости он бился плечами о неподатливое дерево, добавляя к старым ранам новые ссадины и синяки.
Следующие четверть часа он провел, мечась по тесному пространству, подобно раненому льву в клетке. Кровь стучала в висках, а мысли горели яростью. Он бесцельно расхаживал от стены к стене, до боли сжимая и разжимая кулаки, скрежетал зубами, мысленно проклиная всех, от мелкопоместного сквайра до лорда-канцлера — весь этот прогнивший мир землевладельцев и аристократов, что втоптали его в грязь.
— Я позабочусь, чтобы тебя вздёрнули за это, Ситон, — эти слова Фредерика Бертона-Смита, произнесённые с ледяной вежливостью, до сих пор звенели в ушах. Помнился и короткий, точный удар концом хлыста, загнавший его в этот денник.
И его повесят. В этом он был уверен так же твёрдо, как и в том, что солнце взойдёт завтра. Всего два года назад здесь же, на деревенской площади, казнили парня не старше его самого — за пару кур, украденных у отца Фреда, сэра Родерика Бертона-Смита. Что же тогда ждёт его, Николаса Ситона, обвинённого в краже трёх бесценных фамильных драгоценностей у единственной дочери сквайра Ханиуэлла, мисс Маргарет? Это уже не петля, а верная дорога на эшафот для четвертования.
То, что Николас ничего не крал, не имело никакого значения. Что значили его заверения в невиновности против уверенности хозяев жизни? Он был всего лишь конюхом в имении сквайра Ханиуэлла. Слугой. А на деле — даже хуже, чем слуга, ибо он был незаконнорожденным сыном Дженни Ситон, простой судомойки.
«Веселой Дженни», как ее когда-то звали. Та самая, что восемнадцать лет назад появилась на пороге кухни в Бисли-парке — беременная, бледная, выпрашивающая объедки — после того как работала в таверне в Маркет-Барроу. В той самой таверне, что некогда была излюбленным притоном печально известного джентльмена-разбойника, Джентльмена Джима.
«— Мать — шлюха, а отец — негодяй, — любила повторять жена викария, миссис Эпплуайт, любому, кто соглашался слушать. — Из этого Николаса Ситона ничего путного не выйдет, запомните мои слова.»
Нет. Никто и никогда не поверит в его невиновность. Особенно когда обвинителем выступает сам Фредерик Бертон-Смит.
Николас и Фред враждовали столько, сколько он себя помнил. Но за последний год их детская неприязнь переросла во взрослую, лютую ненависть. И, как это чаще всего и бывало, причиной тому была Мэгги Ханиуэлл.
Мысль о ней заставила сердце Николаса сжаться от острой, почти физической боли. Мэгги была его лучшим — нет, единственным — другом в целом мире. Единственной душой, которой он доверял безоглядно. Единственным существом, которое он по-настоящему любил. Их связывала клятва на крови, данная в далеком детстве: тогда, по просьбе Мэгги, Николас, стиснув зубы, надрезал себе ладонь и крепко прижал её к такой же ранке на её тонкой руке. Но ему не нужен был никакой ритуал, чтобы навеки связать себя с Мэгги Ханиуэлл. Она уже была для него всем — его тихой гаванью и тихим бунтом.
Увы, она также была всем для своего овдовевшего отца. А с годами, по мере того как из угловатой девочки она превращалась в поразительно прекрасную женщину, она стала всем и для Фредерика Бертона-Смита.
Сэр Родерик и сквайр Ханиуэлл договорились об этом ещё в колыбелях своих отпрысков: однажды их дети должны пожениться, объединив два крупнейших поместья в округе — Бисли-парк и Летчфорд-холл. Насколько было известно Николасу, официальной помолвки ещё не оформили, но это никак не мешало Фреду вести себя так, словно Мэгги уже была его законной собственностью. Именно поэтому, когда Фред наткнулся на них в Бертон-Вуде — на то, как они, весело смеясь, кружились в танце посреди лесной поляны, — его лицо исказилось от ярости.
Мэгги, впрочем, не стала сглаживать ситуацию. В лучшие времена она была дерзкой шалуньей, а в худшие — настоящей сорвиголовой. Воспитанная отцом скорее, как сын и наследник, чем как дочь благородных кровей, она могла переплюнуть в верховой езде, охоте и стрельбе любого юношу в графстве. О её вспыльчивости ходили легенды, а у своего вспыльчивого отца она научилась, что поток крепких ругательств и откровенных угроз способен решить практически любую проблему.
— Николас помогает мне оттачивать па для бала, — бросила она Фреду в своей обычной властной манере, даже не прерывая танца. — А тебе, собственно, что здесь нужно? Проваливай, Фред!
И именно тогда Николас, сам того не зная, подписал себе приговор.
Он рассмеялся — громко, беззаботно и от всей души.
В любой другой ситуации Фред, не раздумывая, набросился бы на него с кулаками, намереваясь избить до полусмерти. Мэгги, как всегда, бросилась бы между ними и словесно разнесла бы Фреда в клочья за нападение на человека, которому, как он прекрасно знал, нельзя было дать ему сдачи.
Хотя раньше это его никогда особо не останавливало.
В отсутствие Мэгги Фред частенько бил Николаса по голове и ушам, грубо швырял оземь или хлестал хлыстом по спине. Николас был выше Фреда и шире в плечах, но он был долговязым и худощавым, тогда как Фред — коренастым и мускулистым, как боевой бульдог. Николасу хотелось верить, что в честном поединке он мог бы взять верх над своим заклятым врагом. Вот только стычки между ними никогда не были честными, а учитывая, что Фред — наследник баронетского титула, а Николас — всего лишь слуга, он прекрасно понимал: честными они не будут никогда.
— Мастер Фред лучше тебя, Ник, — вздыхала Дженни всякий раз, когда он возвращался с разбитой губой или подбитым глазом. — Тебе бы перестать его провоцировать.
Но на этот раз Фред не поддался на провокацию.
Он лишь побледнел от ярости и, в точности подражая своему отцу, сэру Родерику, принялся отчитывать Мэгги за общение со слугами и неподобающее для юной леди поведение.
— Я расскажу о твоих выходках тёте Дафне, — строго произнёс он. — А когда твой отец вернётся из Лондона, я поговорю и с ним.
Затем он резко развернулся на каблуках и зашагал прочь, задержавшись на краю поляны лишь для того, чтобы бросить на Николаса последний взгляд.
В этом взгляде читалась холодная, неумолимая жажда убийства.
— Как он смеет мне угрожать? — негодовала Мэгги час спустя, лениво растянувшись на заросшем мягкой осокой берегу ручья, что петлял по лугам Бисли-парка. — Ревнивый, мелкий засранец. Расскажет моему отцу… Словно папа когда-нибудь станет слушать хоть слово против меня.
— Твоя тётя — послушает, — мрачно возразил Николас.
Дафна Ханиуэлл, овдовевшая невестка сквайра, переехала в Бисли-парк два года назад с одной-единственной целью: вылепить из Мэгги настоящую леди. Николас её всей душой презирал. Из-за неё дни Мэгги наполнились мучительными уроками танцев и рукоделия, а её мысли — балами, раутами и нарядами. Из-за неё Мэгги больше не скакала в бриджах, не раздевалась до исподнего, чтобы нырнуть с ним в озеро.
Теперь она носила платья из таких тонких тканей, что он боялся до них дотронуться, словно они могли рассыпаться от прикосновения. Её густые, цвета спелой норки волосы, некогда свободно струившиеся по спине, были теперь убраны в сложные причёски и перевиты шёлковыми лентами. Изменился даже цвет её кожи. Тщательно укрываемая от солнца зонтиками и шляпками, она утратила золотистый отлив и теперь казалась безупречно-фарфоровой.
