Белокурый. Король холмов (СИ) - Якимова Илона

— Боже мой, дайте руку, я хочу в город, домой, избавиться от песка!

106

Прожигательницу состояний, поедательницу душ содержали вскладчину трое — коммерческий гений, кожевенник, наследник померкшей славы прогоревшего банкирского дома флорентиец Роберто Перуцци, брат распутной монахини Кьяры темноокий красавец Андреа Контарини, а также венецианский финансист французского происхождения господин Дюшан. Все трое покровителей приняли без восторга появление cavaliere servente — ибо Фаустина взяла за обычай показываться с Босуэллом на людях, в Broglio, на церковных службах, на празднествах. Они составляли видную пару, оба светловолосые, оба заметной внешности, но настолько несхожие стоимостью костюма, что высокородного графа легко было принять за слугу безродной девицы, и люди знающие не могли постичь: то ли Фаустина выгуливает шотландца, как диковинного зверя, при своей особе, то ли этот пресловутый граф Босуэлл позволяет куртизанке украшать собой его скромную персону. Все вокруг были убеждены, что дерзкая девчонка наставляет рога своим признанным любовникам, приберегая северного дикаря для истинно порочных утех. Молодой сенатор Контарини не реже двух раз в неделю закатывал Фаустине сцены ревности, что не трогало ее нимало, француз принимал сложившееся положение дел стоически — ибо недаром был вдвое старше графа, а с невысоким и сухим в теле Роберто Перуцци Белокурый и вовсе подружился. Флорентиец, польщенный нецеремонностью графа в общении и вниманием к древней истории, рассказал ему немало интересного как из жизни великих герцогов, так и республики, а среди редкостей поделился рукописной копией книги покойного земляка, некоего Макиавелли, озаглавленной «О княжествах». Когда же Хепберн пожелал купить ее, хитрец Перуцци подарил ему рукопись в золоченом переплете лучшей флорентийской кожи, и этим жестом добился своего, надолго выжив шотландца из салона монны Фриули, покуда Белокурый упивался красотой максим покойного мэтра Никколо, сутками валяясь в своей постели — второй этаж постоялого двора наискосок за Санта-Мария-Матер-Домини… голуби садились на подоконник, верная Аннунциата, выскользнув из-под простыни, сыпала им крошки вчерашнего хлеба, затем возвращалась услаждать господина, в распахнутое окно была видна соседская крыша — и альтана, куда каждый Божий полдень карабкалась уродливая старуха с дырявой шляпой на голове, сквозь которую на солнечный свет были продеты седые патлы, облитые краской… дешевое вино, сдобренное отличной книгой, казалось почти пригодным для утоления жажды — жизни и истины. Перелистывая страницу за страницей, он чуял, как время сгущается вокруг, как море шумит в ушах, как плотоядная туша грядущего наваливается на него брюхом, смрадно дышит в лицо…

…не в моих силах преподнести вам дар больший, нежели средство в кратчайшее время постигнуть то, что сам я узнавал ценой многих опасностей и тревог.

Он благодарил провидение, что выучил именно тосканский диалект, это позволяло ему читать с листа без запинки, и однако послал к Пьетро за умелым толмачом — с первых строк захотелось ему иметь тот же текст на латыни, ибо книга явно просилась в библиотеку к Брихинскому епископу — навечно.

…если вы соизволите внимательно прочитать и обдумать мой труд, вы ощутите, сколь безгранично я желаю Вашей светлости достичь того величия, которое сулит вам судьба и ваши достоинства.

Он ощущал эти слова, и правда, словно звучащие к нему лично. Человек, которому была посвящена рукопись, умер давным-давно, и свыше десяти лет назад угас в Сан-Кашано ее невероятный автор, вернул Господу грешную душу и тот, кто послужил автору образцом для безупречного правителя… однако слова были живы, слова били в цель, и они взывали к самому сокровенному, цепляли нутро на злой крючок расчета, логики, обещания поживы. Это было — как говорить с железным Джоном, но лучше, чем говорить с Джоном, потому что чернила и бумага избавлены от обертонов и интонаций, и ничто не отвлекает тебя от сущности, от содержания. Патрик Хепберн наконец-то чувствовал себя живым, дышащим, настоящим — впервые с того времени, как покинул Лиддесдейл, как вышел из смертельной игры с королем. Шепот мертвого мессера Никколо, проникающий к нему в слух с листа, разбудил его от праздности, от ленности ума, и он внимал, пил, очаровывался — тем верней, чем глубже было созвучие его собственным мыслям — так, словно именно к нему, к нему одному обращал незнакомый ему Макиавелли, скромный выходец из народа, свою дерзкую, циничную проповедь.

Апология власти, оправдание любого средства, направленного на достижение цели. Объяснение любой ошибки, допущенной им по дороге сюда — в изгнание, спасибо, что не на плаху. И отпущение каждого греха, в том числе — в случае успеха… От максим мессера Никколо даже Белокурого порой прохватывало морозцем по хребту — не от смысла, но от спокойной, безжалостной логики, от почти обыденной скуки, с которой они излагались — жаркое тело женщины рядом возвращало его к реальности, но морозная игла уходила глубже, тоньше, в самое нутро, в теплое сердце, и оседала там, и сообщала кристальную ясность рассудку. Свежая голова — то, чего он был лишен во время скитаний по Европе, в тягучие дни венецианского безделья, пока бесцельно бродил по калле и кампо, скупо и редко молился в церквях — светлая голова, взгляд на свое прошлое, прозрачный и холодный, как воды залива Сент-Эндрюс в ноябре. Взгляд, направленный внутрь, свежевал прошедшее, сдирая шкуру с самых тонких и дорогих чувств. Взор поверх голов врезался в грядущее, в его будущее, которое он теперь видел перед собой так ясно, так безупречно. Макиавелли исповедовал, разрешал, убеждал, наставлял — и Патрик Хепберн смеялся и злился над страницами его книги, построчно узнавая себя: как есть, нагишом, без прикрас.

По каковому поводу уместно заметить, что людей следует либо ласкать, либо изничтожать, ибо за малое зло человек может отомстить, а за большое — не может; из чего следует, что наносимую человеку обиду надо рассчитать так, чтобы не бояться мести.

Он мог бы поклясться, что слышал эти слова ранее. На шотландском, во внутреннем дворе замка Сент-Эндрюс, из уст железного Джона.

Промедление же может обернуться чем угодно, ибо время приносит с собой как зло, так и добро, как добро, так и зло.

Именно из-за промедления погиб Финнарт, и мало утешения в том, что тень его по ночам смущает сны короля.

…войны нельзя избежать, можно лишь оттянуть ее — к выгоде противника.

Это ему было известно лучше, чем кому-либо еще, как приграничному лорду.

Изгнав короля, который мог стать его данником, он призвал в королевство государя, который мог изгнать его самого.

И крепкое гэльское ругательство, хриплое и гортанное, сорвалось с губ Белокурого — Хэмиш МакГиллан, латавший сорочку графа, с недоумением поднял на лэрда глаза. Тот смотрел на страницу, словно библейский царь, увидавший на стене известные огненные слова. Вот же флорентийский дьявол, это ведь про него, про Джеймса и про Тюдора. Он и в самом деле едва ведь не пустил в Долину англичан… играть, играть против Генриха отныне только на чужом поле! Вот единственно верное решение.

…горе тому, кто умножает чужое могущество — именно так и разбилась их с королем дружба, ибо Джеймс — уж чего не отнять — хорошо знал это правило. Они и умножали могущество друг друга, пока только один — и каждый из них — не захотел быть первым, единственным. Но Джеймс допустил и все ошибки, подмеченные флорентийцем у слабых государей, и тем самым Белокурый легко оправдывал себя в своей измене, в своем двуличии. Если падение короля предопределено, не все ли равно, кто предаст его первым?

Он читал, перечитывал, заучивал наизусть, третировал присланного Пьетро переводчика, подсказывая тому удачные выражения на латыни — ему хотелось, чтоб Брихин во всей красе оценил великолепие слога. Одолев не менее половины рукописи, он встретил лишь одно скромное с Божьей помощью — и это тоже весьма понравилось бы дяде Джону. Но дерзость флорентийца простиралась куда дальше: все вооруженные пророки побеждали, а все безоружные гибли… Верно, но, когда понял, о чем идет речь, Белокурый смеялся не меньше четверти часа — тем обаятельным, заразительным смехом молодого красавца, любимца фортуны, в котором никак с первого взгляда не признаешь убийцу, изменника, рейдера. Легким движением пера покойный участник Совета восьмидесяти Флорентийской республики добил на глазах у Белокурого самого Иисуса Христа. Конечно, Христос был Сын Божий, а не пророк, и принял на себя все грехи мира… но ведь — пророчествовал и погиб смертью равно мучительной и позорной. А в смертный час посетовал, ибо плоть человеческая страдала, пока возносился к Отцу божественный дух… и Макиавелли уничтожил Христа презрением, ибо, как владыка земной, Иисус, конечно же, проиграл.