Белокурый. Король холмов (СИ) - Якимова Илона

— Идите. Полагаю, на сей раз дело обернется не только лишь разговором.

Он выждал несколько дней, но все же пришел, потому что слишком привык к ее взору, обращенному на него — внимающей, верящей в его замыслы, пусть даже циничной и не плененной. От того ли, что долго не виделись, или от тщательности туалета, монна Фаустина Фриули сегодня казалась особенно хороша — сосредоточенная, за письмом, покусывающая кончик пера в задумчивости… мелкие зубы хищного зверька открывались чуть вздернутой верхней губкой, грудь, обнаженная до сосков, была прикрыта по вырезу лифа тончайшей прозрачной вуалью — разврат и очарование востока. От волос ее пахло розовой водой, куртизанка подняла на вошедшего бархатный взор:

— А, это вы, мой друг! — ничуть не удивясь его появлению. — Как славно, что все-таки пришли.

— Неужто вы скучали по мне? — спросил он с недоверием и получил в ответ небрежное пожатие плеч:

— Я? Помилуй Бог, нет. Сестра Кьяра свела меня с ума постоянным нытьем — не могла же я отказать подруге в такой мелочи…

Если не объявление войны, то что? Босуэлл улыбнулся. И это был пустой вечер, он рассчитывал застать Фаустину в тесной компании, но просчитался. Тьма приживалок и компаньонок клубилась вокруг нее, изрядно поднадоевшая графу сестра Кьяра норовила прижаться к нему хотя бы бедром — под столом, в соседстве за трапезой — с другого егобока хозяйка дома усадила приятельницу монахини, Лизу Гатти, волоокую красотку с роскошным телом, которому было явно тесно в не слишком пристойном платье. Довольно претерпев от их внимания, граф вывернулся, обосновался среди мужчин у камина, где ему искренне обрадовался Роберто Перуцци… воистину пустой вечер, потому что поговорить с Фаустиной не удавалось, она занята была высокоученой беседой то с одним, то с другим из братьев-францисканцев, а от теологии у Босуэлла всю жизнь сводило скулы. Напрасно он тратит здесь время. «Немного нравитесь»? Какое там. У Пьетро удивительнейшая способность принимать желаемое за действительное, несмотря на его всегдашнюю практичность — или только в области чувств? Или это общее свойство людей даже искушенных?

Он молчал, размышляя об этом, рассеянно рассматривал крышку карточного столика — все та же смерть Актеона. История, типичная для него самого, и, прямо сказать, поучительная — всегда он оказывался посреди женской стаи, которая не могла договориться об очереди. Женщин нужно держать на сворке, в противном случае эти дьяволовы суки сатанеют.

В подтверждение его думам острый визг раздался от обеденного стола — на пол полетели блюда, соскользнула скатерть, брызги вина, хруст стекла, площадная ругань… сестра Кьяра вцепилась в волосы монне Лизе, и смысл ее упреков, внезапно вошедший в слух Белокурого, вызвал недвусмысленную ухмылку на его лице.

Мужчины подзадоривали дерущихся и делали ставки, пока слугам наконец не удалось заломить руки за спину разъяренной Кьяре Контарини, выволочь из комнаты. Пощипанная монна Лиза заискивающе улыбалась хозяйке дома, не пытаясь прикрыть разорванный почти до пупа лиф — дешевая девка, неоднократно пытавшаяся разведать дорогу в постель шотландца.

— Надо же, они впервые перессорились из-за мужчины, Босуэлл, — рассеянно заметила сей момент оказавшаяся рядом с ним Фаустина, и вдруг острый взгляд ее уколол Белокурого. — Быть может, возьмете двоих?

Разочарование, граничащее с отвращением, поднялось в нем — и это женщина, которой он доверял свои сокровенные мысли? Она и вернула его только затем, чтоб сделать посмешищем — не в этом случае, так в другом. Она вернула его — мстить, а вовсе не для любви. И месть ее будет груба, как у всякой безродной твари, и нацелена на то, чтоб и самого графа окунуть в помои бордельной склоки.

— Хоть четверых, — отвечал тот с легким презрением. — Еще попросите меня сделать это публично, Фаустина. Я вам не ярмарочный шут, как многие… из присутствующих.

И вот тогда впервые монна Фриули увидала северного графа, как он есть — кузеном короля и королем холмов — что-то божественно-надменное проглянуло в его чертах, тень огромной мощи и власти легла на нищего шотландца и преобразила его природную красоту в грозный облик гневного архангела. С изумлением куртизанка почувствовала себя так, словно ее накрыло приливной волной на лагуне… и, выдержав его долгий, потемневший взгляд, исполнила почтительный реверанс, склоняясь к ногам Белокурого:

— Покорно прошу прощения за дерзость, ваша милость.

В низком вырезе корсажа трепетала вздохом теплая, сладкая грудь, змеи рыжих кос, перевитые шелком лент и тяжелыми нитями жемчугов, спали на точеных плечах… в зале начали перешептываться. Они составляли пару странную и загадочную: покорная дама, облаченная парчу, и высокий гневный красавец в бедняцком диком наряде… две дюжины взглядов, мужчин и женщин, скрестились на Хепберне, разве что не прожигая на нем дыру. Ропот вскипал в салоне, шел от стены к стене — недоуменный, но наконец признающий их несомненную связь. Босуэлл наугад протянул руку, взял у слуги бокал вина — пригубил, сделал большой глоток, не отводя взора от женщины. Граненое, алое с позолотой муранское стекло с треском рассыпалось на осколки в сжатом кулаке… он небрежно стряхнул с ладони густой винный осадок вместе со стеклянной крошкой.

— Вы прощены, прелесть моя, — обронил граф Фаустине, приподнимая ее из реверанса за подбородок.

Не дожидаясь от дамы больше ни слова, он повернулся и вышел из дома монны Фриули, чтобы в дальнейшем воздерживаться от визитов.

109

Ночь выдалась из теплых, но в гондоле по дороге домой Патрика прохватило сырым ветром до самого нутра, он плотней закутался в плед. Дважды рявкнул на гондольеров, велев не раскачивать лодку сверх надобности, но мутность только усилилась — и первый раз его вырвало прямо через борт, в воду. Остроглазый МакГиллан, заметив знакомый фасад Фондако-деи-Тедески, велел править к берегу, и граф не возразил — его била дрожь, лицо покрывал липкий пот. В дом он ввалился уже, едва держась на ногах, испортив сеньору Аретино плодотворный вечер, проходивший в сиянии трех канделябров и двух прелестниц. К чести писателя, Пьетро не был ни возмущен, ни раздосадован, а только встревожен его глубоко больным видом. Принесли воду, таз, чистые простыни, чтобы постелить, но Хепберна вывернуло снова.

— Лекаря! — приказал он между двумя приступами блевоты желчью и зеленью. — Рвотное! Пьетро, это яд…

У него всю жизнь был железный желудок, и сейчас — никаких поводов подозревать иную причину.

Бледный хозяин дома следил за ним понимающим взором:

— Но вы принимали противоядие, Patrizio?

— Какое, к дьяволу, противоядие… кому я тут нужен, на краю света и без гроша?

— Мадонна, сохрани нас! — простонал Аретино, хватаясь за виски, понимая, что недавним своим советом, по сути, отправил друга на верную смерть.

Одна из аретинок, облаченная только в сорочку и нижнюю юбку, нимало не думая про расшнурованный корсет и волнующееся в нем богатство, уже несла на подносе кувшин с каким-то варевом, словно только и ждала этого часа. Граф, задержав дыхание, подавляя спазмы желудка, влил в себя две пинты одну за другой. Пьетро поднял на ноги полдома, посылая слуг раз за разом то к аптекарю, то к одному врачу, то к другому… Не обращая внимания на занявшуюся вокруг него лихорадочную суету, Босуэлл, пошатнувшись, выдернул из сапога скин-ду:

— Хэмиш! Поди сюда, у меня рука дрожит… — бросил нож МакГиллану, разорвал завязки рукава, заголил локтевой сгиб на левой. — Вот здесь, где вена, видишь… валяй!

Из надреза завилась по коже, закапала на пол темная струйка крови.

Прикрыв глаза, Белокурый сполз по стене, привалясь к ней спиной, на пол.

Потом потерял сознание.

Тьма обняла его, как женщина, понесла на руках. Его раскачивало и било, словно о борт телеги по дороге в Рэби, а Роберт был жив, но через минуту он увидел его в петле, себя — стоящим на коленях возле Сент-Джайлса… затуманенному разуму еще хватило проблеска удивиться, что теперь март, ведь только что был июнь… потом снова — провал в ночь, и он плыл, похоже, в той зловонной канаве в Рэби, но вода была ледяной, словно Хермитейдж-уотер в ноябре. Его трясло так, что он не мог сжать зубы, чтобы прикусить кожаное горлышко бурдюка, когда старый Йан промывал и зашивал ему загноившуюся на груди рану. Это Армстронги, он проиграл, и Полурылок вырезал всех, всех… лицо и руки липнут от своей и чужой крови. Было холодно и было темно. Потом — темно и холодно снова. В рот лилась какая-то дрянь, он мотал головой и отплевывался, задыхаясь. Он снова нырял в Рэби, но выплыть никак не мог. Потом, кажется, падал… потом лежал, долго, потеряв ощущение времени и тела, и душа еле теплилась в нем, словно птенец в остывшем гнезде. И не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, будто параличный, чтобы укрыться, чтобы согреться… так длилось долго, очень долго, наверное, это было чистилищем, потому что нутро ему раздирала ноющая, тупая боль — до самых глубоких кишок. Кажется, его рвало снова, он чуял запах блевоты и испражнений, запах засохшей старой крови, запах застарелого пота от собственной кожи. И опять надолго провалился обратно во тьму, где северное море било его о черные камни скал под замком Сент-Эндрюс.