Китаянка на картине - Толозан Флоренс

Погружение в самую гущу китайской жизни.

Попав сюда, я вдруг понял, что, будь я один, мне бы никак не выкрутиться. Указатели номеров перронов, где черным-черно от народа, табло прибытия и отправления — практически вся информация была только идеограммами, и даже не на пиньинь — транскрипции мандаринского языка латинскими буквами. Глядя на транспортные указатели, невозможно различить, что имеется в виду под этими значками или цифрами: поезд, номер перрона, вагона, пункт назначения или город прибытия. Я почувствовал, что с непривычки так завишу от Липена, словно мальчуган, не умеющий читать. С ним мы разговаривали только по-английски. А мой английский, на котором я говорил очень плохо, был примерно таким же, как и у него. Стоит ли уточнять, что наше общение получилось весьма ограниченным! Of course ^[6].

Впечатляюще, сколько же любопытных взглядов привлекает здесь иностранец. Очень многие обращались ко мне по-английски или вступали в диалог с моим спутником, стараясь побольше разузнать обо мне, моей стране, моей зарплате, сколько я отдаю за мобильный телефон во Франции… и уж не знаю, о чем еще.

Поезд набит битком. И уж если я говорю «битком» — это значит… «битком»! На скамейках едут стоя! В тамбурах между вагонами не продохнуть! Сидят на полу, тесно прижавшись друг к дружке, и даже в сетках для багажа! Невообразимо. Пронумерованных мест не существует по разумной и простой причине: проданных билетов беспримерно больше, чем посадочных мест! Только теперь я понял, почему на вокзале столько продавцов на миниатюрных складных табуретках! С грехом пополам я продрался сквозь тесную толпу вслед за моим гидом, неловко бормоча «Sorry» ^[7] и лавируя среди чемоданов, распахнутых хозяйственных сумок, содержимое которых выплескивалось прямо под ноги пассажирам, протянутых рук нищенствующих калек, мусора и нечистот всех родов и усеивавших пол плевков. «Sorry. Sorry». Наконец мы добрались до относительно просторного места — вагона-ресторана, где смогли, присев, выпить пива.

My god! ^[8]

«На небесах есть рай, а на земле — Сучжоу и Ханчжоу», — гласит знаменитая поговорка. И она не лжет — городок вполне заслужил свою репутацию! Он стоил такого путешествия.

На прогулке по старинному переулку, вдоль каналов, соединенных мостами, украшенными великолепными скульптурами, я с интересом подошел к торговцу тканями. Я выразил восхищение его шелками, втайне рассчитывая разыскать здесь зелено-анисовый мотив карпа — тот самый, с известного нам платья. Я был бы так счастлив подарить такую ткань Мэл. Она заказала бы портнихе такое же, как у прекрасной дамы из Евразии.

Липен поинтересовался, что именно я ищу. Я попытался ему объяснить. Я запутался в своем рудиментарном английском. Плюнув, просто открыл ему фотку, показав на одежду. Он же поднес ее к глазам торговца — и тот с полной уверенностью заявил, что никогда в жизни не встречал такого узора и на таком фоне и что если он вообще существует, то весьма сомнительно, что он китайский. «За границей — может быть, но не в Поднебесной!»

Well ^[9].

Значит, наш художник не отсюда родом.

А то все было бы уж слишком легко, не так ли?

Это умозаключение я отложил на чердачок своих мозгов и сказал, что покупаю у него в знак благодарности несколько метров старинной ткани цвета киновари, расшитой борющимися золотыми драконами.

Вернувшись в отель, Мелисанда была очень довольна подарком.

Липен, увидев, что я проявил интерес к живописи, стал приводить мне примеры «классической пейзажной школы». Этим он хотел сказать о садах, изображения которых обязательно содержат мостики или иные извилистые переправы, располагающие к медитации, о садах как квинтэссенции всей природы с ее деревьями, растениями, животными, горами и высокими плато. Природа в миниатюре, собранная на предельно ограниченном пространстве.

Мой новый друг на ломаном английском пробормотал, что в Китае художники не изображают фотографически точную картину пейзажа, а скорее стараются выразить то, что под ним таится, то, во что с наскока проникнуть невозможно.

А если картина что-то от нас скрывала?

Я дал увлечь себя и посмотреть несколько выставок, походить по галереям и мастерским. И много раз показывал фото картины. Реакция всегда была одной и той же: это нарисовал не соотечественник. И не спорьте. Может быть, вьетнамец. При этом все соглашались в одном: речь действительно шла о местечке Яншо. А вот это я уже понимал и сам.

* * *

В последовавшие дни мы с Мэл вовсю крутили педали, бороздя Пекин на велосипедах. Повезло еще, что рытвины и ухабы не такие уж глубокие! В любом случае это была блестящая идея — растрясти калории после нежнейшей стряпни Мэйхуа, нашего повара.

Вчера, перед отъездом в Яншо, Мелисанда впала в эйфорию.

— Готовься, милый, — приказала она мне с насмешливой улыбкой. — Уезжаем нынче же вечером, — и она повернулась ко мне спиной, чтобы я помог застегнуть ожерелье.

Я застегнул ей цепочку на шее — медленно, растягивая удовольствие. Она опять надела короткое черное платье с голой спиной, которое мне особенно нравилось.

— Да ты просто неутомима! — проворчал я, скривившись, измотанный после стольких километров на велосипеде.

— Сам увидишь, как отдохнут твои ноги!

— Дай-то бог! Но на завтра, надеюсь, ты оставила нам прогулку на рикше, любовь моя!

— Очень мило.

— И еще мне хотелось бы какой-нибудь массаж перед сном. Знаешь, как у профессиональных спортсменов — у них ведь свои кине…

— Вижу-вижу… — вздохнула она, скосив на меня глазки.

Мэл, блестяще справлявшаяся с ролью организаторши, повела меня в чайный домик, очень модный, под названием «Лао Шэ», если я правильно помню.

Там мы побывали на чайной церемонии, редкой по изысканности, а потом посмотрели одно из представлений пекинской оперы. Широко известное искусство, соединяющее театр, вокал (очень похожий на кошачье мяуканье), музыку, дуэли, танцы и даже акробатические номера.

* * *

За время нашего короткого пребывания здесь я старался во что бы то ни стало пройти хоть несколько шагов по Великой Китайской стене. Это уж обязательно — особенно учитывая, что, по еще одной китайской поговорке, «кто не поднимался на Великую стену, не может считать себя храбрецом». Мелисанда же повела меня посмотреть часть «дракона», расположенную подальше и не так сильно подновленную ради туристов. Мы избежали вида чудовищной толпы у Бадалина с его наплывом разноцветных зонтов, служащих защитой от солнца, и целого воинства уличных торговцев, из-под полы предлагавших ворох пластмассовых сувениров, безвкусного и дешевого ширпотреба. Made in China ^[10].

Зато потом чудеса посыпались как из рога изобилия: несравненного размаха Запретный город с его красновато-коричневыми кровлями и водосточными трубами, отделкой которых я не уставал восхищаться, проход через великолепный Летний дворец, или «Сад сохраненной гармонии», чтобы наконец очутиться на площади Тяньаньмэнь (площадь народа), с которой в небо взмывает множество пестрых воздушных змеев, в окружении необъятных мрачных зданий типичной сталинской архитектуры.

Помню, как там к нам привязалась очаровательная пара китайских отпускников: они попросили нас сфотографировать их вместе с прелестной девчушкой, явно единственным ребенком в семье. Малышка, чудесная во всем, впервые надела красно-белое платьице с широким кружевным воротником. Волосы у нее были заплетены в косы и уложены вокруг головы на манер принцессы Леи и подвязаны тонкими бантиками. Улыбаясь, она размахивала знаменем Китайской Народной Республики с золотыми пятиконечными звездами.

— Тьецзы! — произнесла Мэл, чтобы они заулыбались.

— Тьецзы! — повторили они хором.

«Тьецзы» — то же самое, что у нас cheese ^[11] или ouistiti ^[12] — нужно это четко проартикулировать губами, а означает это слово «баклажан».