Белокурый. Король холмов (СИ) - Якимова Илона

Поля, холмы, равнины, долины, излучины мягко сменяли друг друга под мерный шаг Раннего Снега. Босуэлл и Болтон никуда не торопились. И старший дядя говорил, говорил… К пятому дню похода Белокурый с изумлением наблюдал исключительно трезвого вот уж которые сутки родственника — у лорда Болтона было фамильное железное здоровье, позволявшее равно легко переносить как беспробудную пьянку несколько дней подряд, так и полное отсутствие виски, даже в седельной фляге. Патрик Болтон был собран, внимателен, точен и ловок в каждом движении, разумен в каждом спорном вопросе. В рейде он вообще не позволял себе крепкого, слишком цена была высока, добро бы — только своя жизнь, но у пьяного капитана под рукою и люди долго не живут. А Болтона рейдеры не только уважали, не только подчинялись ему, но и любили… Крупные, резкие черты в обрамлении буйных черных, уже с изрядной проседью волос, живые темные глаза, прячущаяся в густой бороде фамильная ехидная усмешка — кабы сдать дядю на руки приличному цирюльнику и придворному портному, получился бы из него заправский лорд и внешностью, не только по воспитанию. А на воспитании этом толстым слоем жирной дорожной пыли лежали шестнадцать лет приграничных рейдов, налетов на сассеннахов и резни среди своих, шестнадцать лет кочевой жизни в поле днем и ночью, жизни вечно настороже, полной жестокости, крови, потерь и разочарований. Старшему дяде было всего тридцать шесть — или уже тридцать шесть — по меркам Приграничья возраст глубокой зрелости и совершенного опыта, а за счет роста, веса, комплекции он казался еще и старше своих лет. Как некогда Брихин посвящал племянника в таинства политики и интриги, так сейчас Болтон прикармливал теплым мясом приграничного разбоя.

— Что тебя, собственно, удивляет? — вопросил он Белокурого, когда поутру на шестой день они выехали от Бернсов по направлению к Келсо — на Смейлхольм-тауэр и к Принглам.

— Меня не удивляет, — медленно отвечал граф Босуэлл. Раннее утро, обнимающее кавалькаду всадников, дышало таким покоем, что тема их разговора прозвучала, как фальшивая нота, резко и неприятно. — Я в толк взять не могу до сих пор, как все здесь, на Границе, живут разбоем… и эти даже, с их «достойной уважения» дружбой.

— А, так ты не поверил мне на слово, ваша милость, — хмыкнул в бороду лорд Болтон. — Что ж, тогда кушай из первых рук…

— Да уж тошно от такой жратвы.

— И напрасно, между прочим. Ты тоже тем и живешь, — отвечал Болтон. — Что, разве Джон тебе ничего не рассказывал? Ну, значит, опять придется мне. Выкуп, рента, простой грабеж, а как ты хотел? Конечно, приличную часть твоих денег приносят арендаторы, поэтому с ними надо поаккуратней, даже если олень в охоте заскочил к ним на поле… но и сложный грабеж никто не отменял. Что ты морщишься? Ты только в третьем поколении граф, а до этого Хепберны жили куда как весело. И кое-кто из нас так живет до сих пор, те же Бинстоны или Ваутоны. Контрабанда вот еще… не забывай, твой Хейлс стоит на Тайне, а туда приходят все те, кто не желает платить королевскую пошлину в Лейте. Большей частью, сассенахи, но есть и датские, норвежские капитаны. Я не припомню их что-то уже лет десять, но все то время в Хейлсе жила леди-мать, вряд ли она их привечала. Теперь, когда пойдет слух, что в Хейлс вернулся Босуэлл, они тоже вернутся…

Говорил он так, словно Белокурый уже был согласен и на разбой, и на контрабанду. Граф мерно покачивался в седле, отпустив поводья Раннего Снега, и был мрачен, ибо наследственный способ приращения богатств семьи и должность королевского лейтенанта пока что не совмещались в уме никоим образом.

17

Уолтер Скотт Бранксхольм-Бокле был в духе.

Это было понятно по той позе, в которой он поджидал Хепбернов, стоя на входе в главную башню Бранксхольма — расслабленной и одновременно исполненной силы, и одна рука сэра Уолтера, как всегда, находилась на рукояти поясного кинжала. Невысокий, сухощавый, жилистый, облаченный в свой лучший наряд — черного сукна дублет, расшитый цветами чертополоха, который почти наверняка был еще и простеган со стальными пластинами внутри, короткие штаны, высокие сапоги, почти новые, хотя и слегка заляпанные грязью — Злобный Уот уже объезжал нынче с утра свои глухие владения — боннет, лихо сидящий на коротко стриженных, начинающих седеть волосах, и яркий черно-белый плащ, в цветах Скоттов Приграничья, заколотый на плече брошью с сохатым и латинским «Amo!» — сэр Уолтер представлял собой фигуру не только весьма живописную, но и гордую своей неизменной удачливостью, и предупреждающую всякого, прибывающего к главе семьи Скотт, о должной осмотрительности. Караульные, рассеянные в лесу, пропускали в чащу всякого, но лэрд бывал извещен о гостях значительно раньше, чем сами гости хотя бы догадывались, что за ними следят. Это напоминало путешествие к сказочному великану — далеко не все смогли вернуться обратно, на опушку леса, однако местный лэрд овладевал своей жертвой не посредством громадной физической силы, а умом, хитростью, изворотливостью, хладнокровием и жестокостью. И змеиным языком — ибо переговорить просторечного на первый взгляд сэра Уолтера удавалось немногим. Бранксхольм-Бокле улыбался — на его живом, подвижном лице эта улыбка рассыпалась на несколько мелких, перетекающих из прищуренных серых глаз по тонкому шраму на виске во впадину под скулой, в густые рыжеватые усы, очерчивающие рот и подбородок, в уголок узких губ, сложенных почти всегда с изрядным ехидством. Из этой мерцающей усмешки порой трудно было понять, веселится ли Уолтер Скотт в самом деле, или уже оскал матерого волка перед броском обнажает его белые, хищные резцы.

Скотты до известной степени были олицетворением всей приграничной Шотландии, ибо что может быть одновременно общего и при том определенно личного для шотландца, кроме этой фамилии — Скотт? Бесстрашные, буйные, коварные, мстительные, отходчивые, гостеприимные, щедрые — из тех, кто и как друзья, и как враги запоминаются надолго. И твердыня Бранскхольм отражала собой все лучшие и худшие черты рода и его вождя. Обширный внутренний двор, обнесенный барнекином высотой не менее, чем в три человеческих роста, заключал в себе амбары, кухни, кладовые, дом для слуг и кинсменов, птичник, овчарню, свинарник, конюшню, кузню. Сам барнекин по каждой стороне снабжен был деревянными балконами на внутренней части стены, позволяющими лучникам и арбалетчикам вести стрельбу по нападающим, находясь в относительной безопасности. Ворота в барнекин изготовлены из тесаных дубовых досок на массивных железных скрепах, и могучая кованная решетка, подтянутая кверху на цепях, щерила клыки на подъезжающих. Сейчас ради дорогих гостей ворота были распахнуты настежь, и волынщикипо обеим сторонам огромных створок заводили приветственный пиброх Скоттов, но дружелюбия твердыне Бранксхольм это никак не прибавляло.

— Да, — заметил Белокурый дяде вполголоса, когда они подъехали к барнекину, — это ж надо действительно быть волком, лютым до глубины души, чтобы обитать в таком логове!

Сама крепость состояла из бывшего пилтауэра, окруженного припепившимися к нему, как наросты древесного гриба, позднейшими расширениями и достройками — две башни поменьше и холл, соединенный с большой башней крытой галереей, безо всякой, как отметил Белокурый, архитектурной гармонии, однако очень добротные. Единственное и верное впечатление от этого дома было только одно — что его хозяин готов к обороне и ответному нападению в любой момент. Бранксхольм-тауэр подслеповато и настороженно глядел на приезжих маленькими узкими оконцами, в которых безошибочно угадывались бывшие бойницы, и ко главному входу во втором этаже вела грубовато сложенная каменная лестница — усовершенствование нынешнего лорда. В первом этаже, где прежде держали скотину зимой, сейчас сэр Уолтер устроил свой гарнизон. Вот наверху лестницы, в открытых дверях, и встречал своих гостей глубоко почитаемый в этих краях Уолтер Скотт Вне-Закона, и никто не знал, ни хозяин дома, ни гости, чем завершится эта знаменательная встреча.