Китаянка на картине - Толозан Флоренс

— О да, я об этом слышала! А дети — они по этому случаю надевают ароматическое ожерелье?

— Да. Матери шьют маленькие мешочки и набивают их благовонными растениями. Это чтобы изгнать демонов и предотвратить болезнь.

— Мне приходилось видеть на картинках эти лодки в форме драконов. Краски просто восхитительные!

— Да, мне больше всего нравится красный, а чешуя у него желтая. Гребцы одеты в оранжевые и синие одежды. Вам никак нельзя это прозевать!

— А школьники вроде бы играют в яйца…

— Да, это популярная игра здесь: они пытаются удержать яйцо в стоячем положении. Мы, китайцы, знаете ли, почитаем традиции. Этой забаве предавались многие поколения! А сколько яиц было разбито!

Ее смех звонок, как колокольчик, а зубы в счастливой улыбке ослепительно-белы. Она наслаждается тем, что рассказывает иностранцам об обычаях своего края. Донельзя говорливая, она неустанно болтает о том о сем. Долго-долго.

Несомненно, она из тех, на кого молчание наводит тоску.

Тем временем пейзаж меняется. Гийом расслабился — он привык к стилю вождения шофера. Я же, не умолкая проболтав всю дорогу, наслаждаюсь его потрясенным видом — пока мы все дальше от промышленных пригородов. Я внимательно слежу за тем, как он озирается туда и сюда, смотрит на правую и левую сторону дороги, затянутой знойной пеленой, где много крестьян, чаще всего на огородах или рисовых полях… их, согбенных от труда, в полях и не разглядеть из-за широкополых остроконечных шляп. Его глазами я любуюсь бамбуковыми рощицами вдали, окруженными сахарными головками гор, величаво вздернутых к небесам, не оскверненных никакими пекинскими выбросами.

Вокруг все тот же пейзаж, что и десять лет назад, почти тропический и чарующий, с той же девственной красотой. Повсюду все та же зелень, яркая, насыщенная влагой.

Добравшись до места назначения, наша новая знакомая любезно провожает нас до гостевого дома под названием «Тянь Тоу Чжай» — я забронировала его еще из Франции. Мы благодарим Аймэй, пропустив по стаканчику.

Гостиница с ее довольно неприхотливыми удобствами, зато восхитительной опрятностью вполне соответствовала нашим ожиданиям. Комната на первом этаже с видом на известковые пики гор, от которого перехватывает дыхание, и самый дружеский прием.

Могу констатировать, что Яншо по-прежнему то же прелестное тихое местечко, свободное от прошлого. Поселок расположен на буколических берегах двух извилистых потоков — Юйлун и Лицзян, или просто Ли, — с этого места лучше всего объезжать окрестные деревни, плодородные и утопающие в зелени. Городок этот древний, и тут говорят, что в прежние времена он был в почете и привлекал много приезжих своим богатым сельскохозяйственным рынком.

Только успели сбросить чемоданы, и вот уже — хоп! — мы в самом центре городка. От реки Ли отходят две главные перпендикулярные артерии: улицы Де Гуй (Китайская улица) и Си Цзе (Западная улица). Вторая, очень оживленная, застроена подновленными домиками эпохи правления династии Цин. Тут смешались все национальности. Террасы итальянских кафе, вывески магазинов на английском языке и рядом — товары местного производства. Это объясняется тем, что здесь селится много иностранцев и много туристов со всех четырех сторон света; все это сосуществует с коренным населением, принадлежащим к этносу хань, и иными различными общинами. Такой беспечной и непринужденной атмосферой, открытостью духа город обязан поразительному культурному разнообразию. Он изобилует множеством магазинов для путешественников, бесчисленными барами, отелями и ресторанами, которые легко опознать по разному виду зонтиков, как и тех, кто сдает напрокат велосипеды, чистильщиков ботинок, сапожников и портных, продавцов фруктовых соков, сувениров и других предметов, изготовленных умельцами с окрестных гор.

Наше обиталище расположено рядом с парикмахером, стригущим прямо под открытым небом, на улице Сянь Цянь, к которой сбегаются со всех сторон переулки, и на ней тоже полным-полно лавочек и ремесленных мастерских.

Сориентироваться в Яншо легко смог бы и ребенок. Никакого плана не требуется. Беру Гийома за руку и тащу его к берегу.

Чувствую то же волнение, что и раньше, за столько лет до этого дня.

А главное — здесь я у себя дома.

Оно, это впечатление, мне не в новинку…

В мой первый приезд я почти не придала ему значения. Помню, что испытала это чувство, всматриваясь в даль. Именно в даль.

Лодки, безмолвно плывущие по излучинам реки, оставляя за собой плавучую ряску… Расслабленные и ленивые буйволы, отдыхающие стоя в воде, не обращая на нас ни малейшего внимания, по всей линии пляжа, немного покатого и усеянного крупными камнями, покрытыми грязной тиной… И горизонт, где взгляд теряется в расплавленной голубизне, состоящей из тысяч горных вершин — их крутые бугорки уходят вдаль, все дальше и дальше, пока не превратятся в крошечную, едва заметную точку… «Зубы дракона».

Я наблюдаю за бакланом с круглым мешочком под клювом — он примостился на носу деревянной барки. Гордо восседает рядом с фонарем, висящим на длинном изогнутом столбе. Жадно поглядывает на пузатую корзину, стоящую за спиной хозяина, — та до краев полна трепещущими серебристыми бликами. Тысячелетиями эту птицу с черным оперением и крючковатым клювом приручают для ловли рыбы. Баклану нарочно окольцовывают глотку, чтобы он не мог проглатывать самых крупных рыб. Он выдрессирован всегда возвращаться к своему хозяину, чтобы тот вынул то, что у баклана застряло в горле. Такой прием эффективен по ночам, ибо птица должна разглядеть под водой рыбу при свете лампы, закрепленной на носу бамбукового плота. В отличие от японских обычаев, баклан не привязан веревкой, он свободен. С виду, конечно.

Я думаю о том, что надо будет нам с Гийомом как-нибудь вечером или лучше в сумерки вернуться сюда, когда еще различимы будут серые тени горных кряжей, нависающие над волшебным потоком, со всеми этими бумажными фонариками, которые приплясывают и отражаются в волнах. И мы посидим здесь, на свежей траве, и будем любоваться серебрящейся луной, плывущей над хребтами гор, а ее круглое отражение, дрожащее от ветерка, заколышется в водах реки. И таким прекрасным будет это зрелище, что можно долго сидеть так и любоваться им, в жарком и безмятежном сумраке.

Созерцание берегов всегда вызывало во мне ощущение полноты бытия. Хотя и скорее морских, нежели пресноводных. Здесь зрелищу не хватает йодистого запаха и широты обзора, так освежающего, что он кажется идеальным. Впрочем… должна признаться, что здешний нежный плеск вполне стоит шума волн, особенно в миг отлива, когда они увлекают с собой бесконечное число маленьких камешков…

Впереди — бамбуковая рощица, она, отражаясь в набегающих волнах, с достоинством покачивает свежей зеленой листвой. Это вдруг напоминает мне о семье из маленького народа дун, где меня так хорошо принимали. Как они там сейчас? Мне не терпится показать Гийому этот пестрый ковер необыкновенных рисовых плантаций, которым больше двух тысяч лет, зеленью поразительной яркости оплетающих высокие холмы до самых вершин, продолжающих друг друга и тянущихся до самого горизонта, насколько хватает взора, как поэтичный узор из бесконечных лент. Говорят, они такие узкие, что лягушка одним прыжком перепрыгивает сразу три полосы. А если представить, как под яркими лучами восходящего солнца сверкают воды делянок, — божественно!

Нет, тут и впрямь ничего не изменилось. Вокруг нас — безмолвие природы. И вечное непрестанное оцепенение лета. Те же черепичные крыши с зеленой растительностью вперемешку. Все дышит безмятежностью, вечностью. Это некий мир… почти мистический. Покой, благоприятствовавший художественному творчеству живописцев и поэтов Древнего Китая. Изысканный эстамп, исполненный цветной тушью. А кстати, если не ошибаюсь, этот пейзаж изображен на оборотной стороне банкноты в двадцать юаней. Это недалеко, в Синпине, вверх по течению в Гуйлинь.

Ничего не скажешь: величавый вид. Импрессионистическая палитра с почтовой открытки…