Обольстительный пират - Спенсер Минерва

Белый шрам, почти рассекший его лицо на две половины, начинался у левого виска, исчезал под черной повязкой на глазу и, вновь появившись из-под нее, проходил через переносицу к подбородку.

Дафна мысленно сравнила этого испещренного шрамами, но все еще привлекательного мужчину с собственными впечатлениями в десятилетнем возрасте – с воспоминаниями влюбленной девочки, которая боготворила своего удалого красавца соседа и глубоко скорбела, узнав о его гибели.

Даже прошедшие с их последней встречи двадцать лет, уродливые шрамы и черная повязка на глазу были не в силах скрыть правду: это, без сомнения, Хью Редверс, истинный наследник ее мужа, который уже почти двадцать лет считался погибшим и которого Дафна лишила титула, земель и богатств, полагавшихся ему по праву. Она уже открыла рот, чтобы хоть что-то сказать, но не успела.

– Миледи?

Дафна резко обернулась и обнаружила в начале узкой тропы Касвелла, своего грума, который переводил взгляд с нее на рослого незнакомца, а с него – на местного сквайра, чья кровь все еще капала на одеяло для пикника.

Прежде чем она успела что-то ответить, за спиной грума послышался голос ее старшего сына:

– Я не вру, Ричи: рыбина была громадная – намного больше твоей, – обиженно твердил Люсьен, – и если бы я не поскользнулся и не выронил удочку, никуда бы не ушла.

– Ерунда! – буркнул тот.

Люсьену пришлось свернуть с тропы, чтобы протиснуться мимо грума, застывшего как вкопанный.

– Эй, Касвелл, что тут… – Внезапно и он, замолчав, остановился и разинул от изумления рот.

Ричард обошел Касвелла с другой стороны, и оба мальчика уставились на троих взрослых, растерянно наморщив одинаковые лбы. Все они были здоровыми, кровожадными и молодыми, но в первую очередь им бросился в глаза мужчина с окровавленным шейным платком. Затем мальчики посмотрели на одноглазого исполина, стоявшего рядом с их матерью, но это зрелище, каким бы занимательным ни было, не шло ни в какое сравнение с потрясающим конем, который щипал траву неподалеку.

Все прочие мысли тут же вылетели у них из головы, и мальчики подошли к громадному коню, словно их тянула к нему невидимая нить. Рамзи не скрывал веселья, наблюдая за ними, потом сказал что-то на незнакомом языке – кажется, это был арабский, – и животное сделало шаг вперед, выставило переднюю ногу и низко склонило голову перед близнецами, прежде чем снова выпрямиться и окинуть их надменным взглядом.

– Он великолепен, сэр! – воскликнул Люсьен, обращаясь к этому большому человеку.

Дафна на мгновение прикрыла глаза. Неужели все это происходит на самом деле?

– Можно его погладить, сэр? – спросил Люсьен, отрывая ее от невеселых мыслей.

– Конечно, – сказал Редверс. – Только не подходи сзади, а то лягнет, и улетишь куда-нибудь в Ньюкасл.

Мальчишки рассмеялись, словно никакой угрозы их жизни и здоровью не существовало.

– Его зовут Паша.

Малкольм кашлянул, и все головы сразу же повернулись в его сторону. Он выпятил грудь, точно голубь, и стал похож на пухлого школьника-переростка, которого как следует выдрали, и теперь ему отчаянно хочется сберечь остатки достоинства.

– Какого дьявола тут творится?

– Следи за языком, Гастингс! – Единственный глаз Рамзи прищурился, превратившись в щелку. – Мне и самому интересно это узнать.

Он говорил тихо, но от того, как окинул Малкольма взглядом, повеяло холодком.

Тот поднял окровавленный шейный платок и пожал плечами.

– А, это? Ерунда. У меня лошадь довольно норовистая, и что-то ее напугало.

Приподняв брови, Рамзи взглянул на благодушную клячу, которая паслась в паре футов от них, а затем опять на Малкольма.

– Конечно, я удержался в седле, но удар был ощутимый. – Малкольм покосился на одеяла и, прежде чем опять повернуться к Рамзи, издевательски взглянул на Дафну и добавил: – Прости, что испортил тебе пикник, кузина.

Двое мужчин долго и многозначительно сверлили друг друга глазами. Малкольм что-то неразборчиво пробормотал, подвел лошадь к ближайшему пню и взгромоздился в седло, дергая ногами в поисках стремян.

Укрепившись в седле (но не в своей гордости), он окинул окружавшую его небольшую компанию злобным взглядом, который дольше других задержался на Дафне. Понять, на что он намекает, было нетрудно: прощать ей то, что она сотворила сегодня, он не собирался. Дав лошади шенкелей, он умчался прочь, и на небольшой поляне повисла тишина, которую нарушал лишь удалявшийся топот копыт.

– Он держится в седле просто ужасно, – заметил Люсьен.

От холодного вердикта, который мальчик вынес Малкольму, у одноглазого незнакомца вырвался смешок.

Нет, никакой он не незнакомец: он барон Дейвенпорт!

Дафну пробрала дрожь, и холод здесь был ни при чем. На мгновение ее парализовало осознание серьезности и всепоглощающей невозможности происходящего. Она сделала глубокий вдох и задержала дыхание, пока оно не сделалось больно легким, зато сознание прояснилось. Она не перепуганная школьница, а ученая дама, которая во всем руководствуется исключительно доводами разума. Не в ее духе впадать в истерику перед лицом неоспоримых фактов – по крайней мере, так было раньше. Дафна глубоко вздохнула и выдохнула, избавляясь от слепого ужаса вместе с воздухом, потом еще раз и еще… до тех пор пока сердце не перестало бешено колотиться, и посмотрела на вполне реального мужчину перед собой.

Его возвращение из мертвых было… У Дафны не нашлось слов, чтобы описать столь неожиданный поворот, но сейчас ничего говорить и не требовалось: все позже, когда Хью Редверс обратится непосредственно к ней.

– Я голодный как волк! Можно нам поесть? – совершенно буднично обратился к ней Люсьен, отчего происходящее показалось еще менее реальным. Это напоминало какой-то фарс – трехактную сатирическую пьесу про английский этикет, первый акт которой случился за сценой больше десяти лет назад.

К горлу подкатило несвойственное ей истерическое веселье, и Дафне не сразу удалось с ним справиться. Она сказала себе, что у нее есть право на небольшую истерику: сначала Малкольм со своими угрозами, а теперь… это, что бы оно ни было.

И все же Дафна понимала, что, упав ниц и разрыдавшись, она никому ничем не поможет, а меньше всего – сыновьям. Она перевела взгляд с любопытных рожиц детей на заинтересованное лицо Рамзи. Говорить о пище насущной в такой момент, когда человек только что восстал из мертвых, когда…

– Что случилось с корзиной, мама? – Взгляд золотисто-карих глаз Люсьена, так похожих на глаза его отца, обратился к смятому одеялу и разбросанной по нему провизии.

Рамзи был явно удивлен не меньше мальчика, но, как подозревала Дафна, по совсем иным причинам.

Она заставила себя улыбнуться:

– Перекусить перед обедом – прекрасная идея, малыш.

Почему бы им и правда не поесть? В самом деле, что еще ей остается делать? Рассказать Рамзи всю правду на глазах сыновей и слуги? Да уж, для начала лучше подкрепиться, а с признаниями и объяснениями можно повременить – и подольше.

Что же до Рамзи…

– Пожалуйста, присоединяйтесь к нам, лорд Дейвенпорт.

Тот чуть склонил голову, охотно принимая участие в фарсе.

– С превеликим удовольствием. – Он указал на растоптанную еду и посуду. – Могу я быть вам чем-то полезен?

Прежде чем Дафна успела ответить, Люсьен вскрикнул от удивления и восторга, тыча пальцем в обтянутую перчаткой левую руку Рамзи, на которой не хватало среднего пальца.

– А где ваш палец? – Мальчику пришлось так сильно запрокинуть голову, чтобы взглянуть на великана, что он чудом не завалился на спину. – И где глаз? Вы что, все это потеряли?

У Дафны жар прилил к лицу.

– Люсьен!

Мальчик обернулся и совершенно невинно спросил, глядя на нее широко распахнутыми глазами:

– Да, мама?

– Еще один подобный вопрос, и домой в Лессинг-холл поедешь в этой пустой корзине.

Люсьен с беспокойством взглянул на корзину для пикника и тут же с облегчением расслабил плечи, поняв, что угроза матери просто угроза.