Сладкие ягоды не для тебя - Климова Юлия

Через месяц, после разговора с одним из медицинских профессоров, Григорий Павлович добавил в список еще одно требование – широкие бедра. И данная физическая особенность оказалась довольно трудной для обнаружения: нижние юбки, а к ним еще и объемные юбки платьев часто мешали. К тому же, насколько понял Щербинин, некоторая полнота могла обманчиво обещать одно, а на деле потом окажется совсем другое…

Выбор состоялся в июне, и к алтарю Григорий Павлович пошел с Ольгой Молчановой, двадцатидвухлетней красавицей, обладательницей густых длинных волос, прямого носа и несколько утяжеленного подбородка, который ничуть ее не портил. Ольга производила хорошее впечатление, была воспитана, не суетлива и засиделась в девках лишь оттого, что больше года ухаживала за тяжелобольной матерью и еще год соблюдала траур. К Григорию Павловичу она испытывала благодарность, уважение и знала, чего именно от нее ждет муж.

Шли годы, а беременность не наступала. И это было настолько неожиданно и болезненно, что Щербинин потерял покой и сон, а его гордость – каштановые бакенбарды – начали седеть. Неужели он ошибся с женой? И что делать, если так?

Однако ничего поделать он не мог и лишь изредка давал понять Ольге, что она его крайне разочаровывает и терпеть это невозможно. Он бы высказывался более резко, но доктора твердили: «Не волнуйтесь, такое случается, у вас обязательно будут дети. Следите, чтобы ваша жена находилась в спокойствии, много гуляла и хорошо питалась».

«Она будет находиться в спокойствии… А я? А я должен метаться по дому и лишаться рассудка?!»

Но Щербинин терпел ради мечты и даже преподносил жене небольшие подарки в надежде, что радость оживит скрытые глазу возможности женского организма.

Ольга постоянно нервничала, не справляясь с удушающим чувством вины. И лишь когда они перебрались в имение, чтобы как можно больше находиться на свежем воздухе, она стала лучше спать, увлеклась вязанием, набрала вес и преодолела частое желание плакать.

И незадолго до тридцативосьмилетия Григория Павловича Ольга сообщила, что находится в ожидании ребенка. Еще никогда Щербинин не благодарил Господа столь продолжительно и вдохновенно.

Не дожив до утра, Ольга умерла сразу после родов. Весь день Григорий Павлович провел возле сына, счастливо улыбаясь и внимательно следя за каждым его движением или сном.

«Волосы темненькие… как у меня… Наша масть – Щербининская!» – с удовольствием отмечал он.

С первых минут рождения к Андрею была приставлена няня – Агафья Дмитриевна, на вид женщина неопределенного возраста, крепкого телосложения, спокойная и сдержанная. И так как Щербинину спокойствия не хватало, он был рад, что остановил выбор именно на Агафье. Не зря ее рекомендовала графиня Скобыльцева. Все действия няни были четкими и уверенными, и сомневаться в ее опытности не приходилось. Даже болтливая и щедрая на сюсюканья кормилица притихла и вспомнила о том, что ее дело давать ребенку грудь, а не восхищаться его ангельской внешностью.

Сравнение с ангелом Григорию Павловичу и не нравилось. Оно было явно ложным и совсем не подходило сыну. В Андрее угадывался характер, и это вызывало отцовскую гордость.

Похоронив Ольгу, коротко произнеся на могиле: «Спасибо за сына», Щербинин по дороге от кладбища до усадьбы размышлял о дальнейшей жизни.

Если жениться, то ради еще одного сына.

Но если опять придется долго ждать…

И будет ли его следующая жена ласкова с Андреем? Все они сначала внимательные и улыбчивые, а позже оказывается, что и недостатки имеются.

И самое главное – честно ли строить такие планы… Честно ли по отношению к Андрею? Это же придется делить отцовскую любовь и время на двоих…

«Да, у других и по пять детей по дому бегают, но не всегда из них достойные люди вырастают… Тут есть некоторые опасения. Возможно ли уследить за двумя и тремя так, чтобы потом гордиться ими всю оставшуюся жизнь? А если родится девочка?..»

– А уж она мне точно ни на что не надобна!

Вернувшись домой, устремив взгляд на довольного Андрея, Щербинин мягко улыбнулся, и беспокойство растворилось без следа.

Вот он. Самый лучший сын на свете! И других не требуется.

– …вы просили принести письмо от Елизаветы Михайловны сразу, как оно прибудет, – донесся голос секретаря, и Григорий Павлович резко обернулся, мгновенно вернувшись из прошлого в настоящее. – Так только доставили…

– Подай сюда, – Щербинин требовательно протянул руку, и сердце застучало быстрее.

Его престарелая, сутулая, невероятно худая и хромая на правую ногу тетка Елизавета Михайловна имела приличное хозяйство в Коломенском уезде, но еще лет пятнадцать назад приняла решение довольствоваться малым, передала землю во временное пользование деревенским, окружила себя вечно молящимися старухами, взялась образовывать местных босоногих детей, носила лишь простую одежду и, по мнению Григория Павловича, несколько тронулась умом – женщина знатного круга так жить категорически не должна.

Но он все же написал ей, потому что отчаяние не знает логики и запретов, потому что надежда оставалась единственно на чудо, которое в понимании Щербинина могло исходить исключительно от набожных или странных людей. Последних было предостаточно, особенно это становилось ясно, если изучить страницы светских газет, заполненных всевозможными объявлениями.

Григорий Павлович распечатал конверт и достал листок с лаконичными бежевыми узорами по углам. По весне он сам заказывал эту бумагу для тетки – подарки она одобряла недорогие и практичные.

Елизавета Михайловна уже давно имела проблемы со зрением, и красивые торопливые слова явно были написаны кем-то другим под ее диктовку.

Дочитав до конца, опустив руку с письмом, Григорий Павлович помедлил несколько секунд, посмотрел на секретаря и уверенно произнес:

– Распорядись по поводу коляски. Да пусть легкую запрягают. И немедленно.

«Нет, Елизавета Михайловна еще в своем уме, – подумал Щербинин. – Да и врать она не станет… А вдруг и вправду эта знахарка чудо совершить может…»

Щербинин сложил письмо, шумно вздохнул, коротко помолился и вспомнил тот момент, когда лично пристрелил лошадь, которая скинула с себя Андрея. Почти два месяца сын пытался подчинить ее, усмирить, но она вставала на дыбы, мотала головой так, что развивалась грива, пританцовывала задними ногами, отказываясь подставить спину. А в тот злополучный день понеслась по загону с неистовой скоростью, демонстрируя дикий нрав, и Андрей вылетел из седла, ударившись головой о жерди изгороди.

И уж по правилам он ее объезжал, а только встретились два упрямых характера, и случилась вот такая беда.

«Почему мы не остались в Москве на лето?! Это я виноват…» – в который раз укорил себя Щербинин, закусил до боли губу и быстрым шагом покинул кабинет.

Дорогу Григорий Павлович не заметил. Нервно сжимая и разжимая пальцы, он старательно подбирал слова для знахарки, пытался представить ее и никак не мог определиться, на что он готов пойти ради спасения сына. То есть на все! Но если эта женщина, да еще и неопрятная, даст пузырек с какой-нибудь странной жидкостью и скажет влить ее в рот Андрею, то что тогда?.. Мысли подпрыгивали, переплетались, вспыхивали, гасли и увеличивали непокой.