Китаянка на картине - Толозан Флоренс

— Zhu nin hao weikou! (Приятного аппетита!) — вежливо желает она, подкрепляя слова поклоном.

— Xie xie! (Спасибо!)

И тогда ее глаза сощуриваются, становятся еще у́же, и вот она уже от души хохочет.

— Bukeyi. (К вашим услугам.) — Она четко это выговаривает, прикрывая ротик хрупкой ручонкой с превосходно наманикюренными ногтями.

— А ты знаешь, Гийом, что ты меня восхищаешь? — растроганно бросает мне Мелисанда, нежно проводя рукой по моей щеке, когда официантка отошла так далеко, что уже не могла нас услышать.

— Да ты шутишь!

— Я честно тебе говорю, милый. Моим ученикам требуется больше времени, чем тебе, чтобы освоить четыре интонации. Даже после поездок с погружением!

Я изображаю гримасу недоверия.

— Уверяю же тебя, именно так! Тебе дается спонтанно, с такой легкостью, что это почти раздражает! И поразмыслив, я вижу только два объяснения: или у тебя прекрасный музыкальный слух, или в прошлой жизни ты был китайцем.

И она внимательно осмотрела мое лицо. Вот прелестница.

Я — китаец? Как знать…

— Спасибо, любовь моя, ты весьма любезна.

Я улыбаюсь Мелисанде; она откладывает меню. Я хватаю ее пальцы и подношу к губам, пожирая взглядом ее нежное лицо, вобравшее в себя все оттенки лета. Я наслаждаюсь тончайшей связью, сотканной между нами с той первой встречи — и с тех пор эта связь только крепнет.

* * *

У меня все не идет из головы чудеснейший денек, прожитый нами сегодня. Нельзя не проникнуться красотой сельской местности, вечной и недвижной, с этими расстилающимися вокруг странными пейзажами рисовых полей, залитых чистой водой, в окружении величественных вершин карстовых гор.

Я снова думаю о себе, всматриваясь в речной поток и голубоватые горные хребты. Все это до того знакомо, словно было запечатлено в моей душе. Запахи, цвета и формы добрались до самых ее глубин.

Неужели я никогда не видел этих мест?

Около шести утра, после ночного подкрепляющего сна, мы позавтракали и взяли напрокат велосипеды, припарковав их на борту бамбукового плота для безмятежной прогулки по реке Юйлун. В эти часы можно насладиться тишиной и свежестью. Солнце восходит к пяти утра. В одиннадцать оно в зените, и тогда жара становится почти нестерпимой. Послушные буйволы щиплют водоросли, отыскивая их под изумрудными волнами, дети купаются голышом и хохочут, брызгая друг на друга водой.

Потом — снова в седла и возвращаемся вдоль ступенчатых посевов драконьей спины. Мы отважились свернуть с намеченной колеи грунтовой дороги — плывя на бамбуковом плоту, мы приметили маленькие бухточки у охровых скал. А потом и вовсе замели следы, поехав по крутой дорожке с неровной почвой, усеянной канавами и кучами коровьего навоза, и она привела нас в тихую деревушку, что очень редко встречается в Китае.

Старые крестьянки с морщинистыми лицами стирали белье в грязном ручье, из которого мужчина вытаскивал своего буйвола. На рисовых полях женщины, присев на корточки, пропалывали рис. Подростки с трудом пытались рыть оросительные каналы. А по каменистой дорожке прохаживались пожилые мужчины, вразвалочку, как будто никуда не собираясь, гуляя или вроде паломников направляясь к скрытой за холмом пагоде. Наверное, шли к барабанной башне — перекинуться в карты или поболтать — и как будто не замечали окружавшей их призрачной атмосферы. Люди, чаще всего крестьяне, имели вид честный и бесхитростный. Силой и смелостью отличалась их манера носить коромысла с тяжелой поклажей — ведра, до краев полные соломой, сеном или вязанками дров. Сахарные головки горных вершин вырисовывались на чистой голубизне небес, гордо выставляя напоказ свои впечатляющие формы и склоны, окрашенные в розовые тона утренним светом.

Время здесь словно повисло. В пустоте. В образе восходивших ввысь в каменные леса рисовых полей. Фантастическое видение, исполненное высшего покоя. До сих пор я очарован им. Такая красота… От летних дождей посевы засверкали, точно тысячи и тысячи зеркал… Мэл весело крутила педали, мча мимо извилистых и узеньких полосок земли, испещренных выбоинами, ее волосы развевались от ветра, как фата новобрачной. Я ласкал ее влюбленным взглядом.

И снова у меня перед глазами тот стихийный деревенский рынок, на котором бабули, ветхие и сморщенные, протягивали мандарины редким туристам, рискнувшим добраться сюда. В корзинках, стоявших на голой земле, они предлагали еще и сосновые шишки, ягоды, чья мякоть обладала нежным послевкусием одновременно и личи, и груши, жареные каштаны, засахаренные сливы, головки чеснока, луковицы, горошек, маринованные стручковый перец и редис. Были уличные торговки, продававшие чай или тизан из личи с женьшенем в стальных термосах, другие предлагали купить рисовой водки или супа из жожоба и лотосовых семян. Еще тут можно было отыскать веера, изделия из ткани и украшения из посеребренного металла и жадеита местных ремесленных мастерских, и все это рядом с развалом арбузов.

И я опять вижу, как Мелисанда опускает руки в ручей и, освежив их, прикладывает к пылающим щекам, надеясь хоть немного охладиться. Во мне живо воспоминание о том, как ее блестящие глаза встретились в тот момент с моими. Всего несколько секунд. Чистое счастье.

Нет в жизни ничего прекраснее, чем взгляд любимой, встретившийся с твоим взглядом.

А в довершение всего мы попали на выставку картин. И смогли полюбоваться вволю живописью ярких цветов, вдохновленной окрестными идиллическими панорамами, и произведениями каллиграфического искусства, на которых стояло множество крикливо-красных печатей.

Десяток произведений — свитки — был посвящен Яншо. Острия горных пиков, устремленные в туманное небо, оттененные густой зеленью елей, иногда водопадами, бамбуковыми рощами…

Но ни одна из этих картин и близко не напоминала нашу.

Похоже, ее автор действительно не был китайцем…

* * *

Гнусавый голосок нашей новой знакомицы внезапно вырывает меня из размышлений. Сияющая Аймэй представляет нам своего друга.

Я встаю и кланяюсь громадному мужчине лет двадцати пяти с внешностью гонщика. Короткие жгуче-черные волосы подстрижены ежиком, но упрямо торчат во все стороны. Он в потертых джинсах, широких не по размеру, майке с китайскими надписями и круглых металлических очках, хорошо сидящих на его худом лице.

Я сразу обращаю внимание на татуировку с драконом на его правом плече — она контрастирует с его студенческой скромностью. Он протягивает мне руку. Поспешно пожимаю ее в ответ. Он представляется:

— У Цзянь, hello! — громко говорит он, а зубы немного выдаются вперед.

— Гийом, очень приятно.

— При-ят-но, — повторяет он, разделяя слоги с сильным азиатским акцентом, все еще не отпуская моей руки. — Nice to meet you ^[17].

Я показываю на поднявшуюся ему навстречу Мэл:

— Мелисанда.

— При-ят-но.

— Xinghui (Очень приятно), — произносит она.

Мэл на ушко мне дословно переводит, что значит его имя: «Закален и здоров». Не зря он его носит!

— Huanying nin (Добро пожаловать), — продолжает У Цзянь застенчиво.

— Ganxie jishi dafu (Спасибо, что так быстро откликнулись на нашу просьбу), — одаряя его любезной улыбкой, отвечает Мелисанда. — Xie xie Aimei (Спасибо, Аймэй), — добавляет Мэл, она одновременно и переводит наш разговор.

Мы рассаживаемся — стулья скрипят в унисон. Спустя полчаса, пролетевшие в обмене обычными банальностями по общепринятым правилам и в наших стараниях утолить их любопытство: «А откуда вы? О, Париж, это так романтично! Понравился ли вам Китай?.. А вы женаты?.. Ах нет, а почему же?.. А чем занимаетесь по жизни?.. Как зарабатываете?.. А братья-сестры у вас есть?..» и так далее, — У Цзянь признается нам, что Аймэй рассказала ему о наших поисках и он хотел бы взглянуть на картину.

Я не позволил себе выказать удивление такой поспешностью, ведь мы только что закончили обычный гостевой обмен любезностями. Однако я слышал от Мелисанды, что китайцы стараются попусту времени не тратить, сразу переходя к обсуждению важного. Надо полагать, что и новые поколения заразились этим «быстрей, еще быстрей», свойственным нашей эпохе.