Саломея - Ермолович Елена Леонидовна

— Ты — чудо-дитя?

«Сами вы!..» — чуть не сказала Оса.

А ещё художница, образованная дама…

— Я не чудо-дитя, я не умею читать мысли и умножать в уме трехзначные числа, — ответила Оса наставительно и с укором. — У нас в Варшаве подвизалось одно чудо-дитя, из дворни пана Потоцкого. Мальчик одиннадцати лет, умножал трехзначные числа, читал по губам и помнил Библию наизусть. Он потом скончался от умственной горячки. А я всего лишь нарисовала ромашку берлинской зеленью. Меня нельзя показывать в салонах.

— И слава богу! — рассмеялась художница. — Но вы так верно чувствуете линию, мадемуазель Оса, и у вас так здорово поставлена рука! Вы, несомненно, талантливы.

— Но всё же не умножаю в уме друг на друга трёхзначные числа…

Кто-то приоткрыл дверь и зашёл, но Осе важно было продолжить свою мысль. Чудо-дитя — это даже звучало унизительно.

Вошли двое, маленький мальчик и с ним рослый тип в сиреневом, с коробкой под мышкой, судя по парику и по туфлям — дядька. Мальчик был младше Осы и куда меньше ростом, зато нарядный — как будто игрушечный. Он разглядел Осу, в её мальчишеском, и явно сморщился от отвращения.

— Мой брат легко умножает в уме трёхзначные числа на трёхзначные, — сказал мальчишка с сердитой гордостью.

— И его показывают в салонах? — уточнила Оса.

— Его из салонов за уши не вытащишь! — хохотнул мальчишка.

Он был красивый, как фарфоровый пастушок, в подвитых локонах, и, несмотря на возраст, изрядно напудрен.

Мадемуазель Ксавье представила детей друг другу:

— Шарло, перед вами Анастазия Анна Катарина Ван Геделе, путешественница, девица в мужском платье. Оса, перед вами юнгер-дюк, его светлость герцог Карл Эрнест Бирон. Его светлость оказали мне милостивое покровительство и неоценимую помощь в поиске натуры…

— Наши птички, — горделиво пояснил юнгер-дюк и широким жестом обвёл птичьи клетки, — из папиных оранжерей.

Он, видать, сперва приревновал художницу к новому, большому мальчику, но потом, убедившись, что соперник всего лишь девчонка, оттаял. Оса не понимала, конечно, цену придворных нарядов, но этот принц был как пушистая чайная роза, столько слоёв лепесточков, и бантиков, и кружев, и пахло от него розочкой, и губы блестели от помады… Ну, кукла и кукла — руки так и тянутся потискать.

— Друва, доставай! — велел юнгер-дюк, и дядька вынул из-под мышки коробку, раскрыл — на дне лежали несколько попугайчиков, уныло и безвозвратно дохлых. — Таких у тебя ещё не было, Аделинхен! Я сам их убил в папином зимнем саду.

— Ну и дурак! — мрачно определила Оса.

— Ах! — одновременно выдохнули и художница, и дядька, а дядька даже втянул голову в плечи.

Принц растерялся, открыл в изумлении накрашенный рот, но злиться пока не начал.

— Ты что, не мог их, как этих, — показала Оса на клетки с живыми птицами, — тоже в клетках принести?

— Этих принёс папин егерь, — пояснил мальчик, начиная краснеть, — а я хотел сам.

— Так ловил бы силками, мы в Варшаве и ржанку так ловили, и щурку. Ты таких красивых убил, я даже не знала, что такие бывают… Неужели самому не жаль? Мог бы силок поставить — и потом в клетку. Ты их что, пращой?

— Из рогатки, — принц вынул из-за пояса полированную, с золотыми ушками, рогатку и показал. У него на поясе висели ещё и крошечная шпажка, и такой же, словно игрушечный, кнутик, и миниатюрный стилет. — Ты грубила мне, я велю тебя выпороть.

Дядька и художница переглянулись и одновременно охнули — они явно ждали этой фразы.

— Ну и дурак, — мрачно повторила Оса. — Во-первых, дворян не порют. И лучше бы ты велел мне научить тебя ставить силки. Думаешь, мамзель Ксавье приятно будет рисовать дохлятин? Тут печку топят — они через час уже примутся вонять. Там, в вашем зимнем саду, ещё остались такие же — живые?

— Ага, — как во сне, проговорил принц, — полно.

— Так пойдём, наловим. А этих, дохлых, в печку. — Оса вздохнула. — У одной кишки наружу… Как такую рисовать?

Оса и не заметила, что художница и принцев дядька глядят на неё с почти благоговейным ужасом. Девица Ксавье даже прошептала едва слышно:

— Чудо-дитя…

Принц вернул рогатку за пояс, смерил взглядом самоуверенную собеседницу, — он отлично умел смотреть свысока, даже на толстых, выше себя, девчонок, видать, прежде успел натренироваться на придворных, — и проговорил благосклонно:

— Я велю тебе, Анастазия Анна Катарина, обучить нашу светлость охоте с силками. Ведь ты точно умеешь?

— Откуда патрон вас знает?

Хрущов легко сбежал по лесенке вниз, с берега на невский лёд, и изнизу любезно подал доктору руку — у того на скользких ступенях разъехались ноги. Дорогие варшавские подмётки не больно-то годились для русской зимы.

— Так ещё с «Бедности».

«Бедность» была — московская каторжная тюрьма. Асессор понимающе, уважительно крякнул.

На реке был расчищен каток, и по льду катились уже первые отважные и легкомысленные счастливцы. Вокруг катка стояли трибуны и арки из папье-маше и толпились гвардейцы — каток был, по всему судя, не для всех, а придворный. Вот карлики в петушиных платьях высыпали на лёд и тут же картинно повалились друг на друга, словно костяшки домино — готовилось шутейное представление.

Позади катка сверкала и вовсе невиданная штука — высочайшие фигуры изо льда, и вроде бы даже дом ледяной, но только без крыши.

— Что это? — спросил доктор у Хрущова, невозмутимо трусившего к крепости по протоптанной в снегу тропинке. — Неужто замок ледяной?

— Дворец изо льда, проект архитектора Еропкина, — равнодушно пробубнил асессор, — по оригинальной затее князя Татищева и князя Волынского. Инженер — Георгиус Крафт, академик. Публично ругать и смеяться не советую. Двух ругателей сей дуры ледяной вчера пытали у нас на дыбе.

Доктор не понял, за что вдруг можно ругать, или невзлюбить столь забавный ледяной дом, и вслух удивился. Хрущов оглянулся, придерживая на ветру шапку:

— Странное… людям свойственно всё непонятное хулить и ненавидеть.

Доктор поглядел на радугой горящий, как самоцвет, дворец — несомненно красивый. Солнце било в полированные грани, и яркие лучи ходуном ходили над домом ледяным — словно зарево.

— Поспешим в наш собственный замок! — поторопил провожатый.

Впереди вставал зловеще Заячий остров, и шпиль Петропавловский тоже играл в лучах, как наточенная шпага злодея-бретёра.

Доктор Ван Геделе запомнил московскую «Бедность» — угрюмую, пустынную. В «Бедности» ему всё мерещились отрубленные головы на острых кольях ограды, словно в ведьмином замке. А эта тюрьма, Петропавловская, оставляла впечатление то ли курятника, то ли постоялого двора. Сразу за воротами разгружали подводу с дровами, во взрытом снегу обильно рассыпаны были конские яблоки, пахло луковой похлёбкой, хаотически бегали собаки и куры, и гвардейцы, обнявшись, гортанно гоготали на крыльце. Вся внешняя суровая строгость зловещего здания разом стёрлась, как меловые пометы с катрана. Какое уж тут злодейское обаяние, когда баба, переваливаясь, бежит через двор с ведром дымящегося арестантского варева, и две собаки спешат за нею следом, подобострастно повизгивая?

— Привет, Мирошечка! — окликнул Хрущов одного из хохотунов-гвардейцев. — Как там ребятки мои, по домам давно?

— Какое!.. — тягуче отозвался красавчик-гвардеец. Был он черноглаз и как-то особенно ярко смугл, под белейшим париком и снегом припорошенной шляпой, и слово «какое» произнёс с греческим гортанным «э» на конце — «какоэ». — Здесь ребятишки твои, на стене сидять, песни спевають.

Доктор невольно представил себе ребятишек, сидящих на отвесной стене, как мухи.

— Вот и славно, — обрадовался Хрущов. Он приобнял доктора, увлекая его за собой в обитую железом дверку узилища. — Успеете, значит, познакомиться. Но сперва — поторгуемся, мемории зачтём. Может, вам ещё и не глянется у нас.

Они шли по коридору — потолочки низкие, полы гулкие, от стен холод. Свет падал клетчатыми бликами из зарешёченных, на самом верху, бойниц.