Белокурый: Права наследства (СИ) - Якимова Илона

Шотландия, Мидлотиан, Хаддингтон, апрель 1528

— Не сговорились со старым хрычом? — спросил прелат прямо.

От этого человека ощутимо несло костром, но брезгливый Джон Хепберн велел себе не чувствовать запаха. Гэвин Данбар, архиепископ Глазго, персоной был неоднозначной, однако, в волчьей яме сидя, союзников не перебирают. Брихин поймал его почти случайно, на полдороге от родительского дома до Эдинбурга, и теперь рассматривал, как иные рассматривают меч прежде, чем вложить в ножны — остер ли. Черный, как прокопченный, худой, словно питающийся лишь духом веры, желчный, словно питье, поднесенное Иисусу на распятии — словом, настоящий приграничник, джеддарт бы ему в руки вместо кадила. И он подойдет.

— Я бы сказал так, — уточнил Брихин, кашлянув, — его преосвященство архиепископ Сент-Эндрюсский полагает, что израсходовал дары своей благосклонности к Хепбернам.

— Скупая тварь, — коротко согласился Данбар. — Свиньи да изопьют его кровь.

И словом Данбар разил не слабей, чем иные мечом. Он, именно он три года назад обратил на Приграничье, на долину Лиддесдейл, сердцем которой до сей поры владела фамилия Хепберн, нерушимое проклятие — проклятие родом из кельтских, дохристианских времен, обратил — и повелел высечь на «гибельном камне», да не избудется оно во веки веков. Гэвин Данбар, устав призывать к милосердию грешников Долины, излил на них одну тысячу шестьдесят девять слов — на них самих и на их потомков, доколе род их не пресечется вовсе, отлучив от церкви все население Лиддесдейла… Молодому королю Джеймсу, быв некоторое время его воспитателем, Данбар привил не столь благочестие, сколь глубокое суеверие, смешанное с ужасом от преступлений ереси и волшбы. Оно и не удивительно: архиепископ Глазго с его горящим взором и яркой жестикуляцией производить впечатление умел и любил, да и оратором был превосходным. Одно не давалось ему в руки — власть, в том числе, в стенах святого города Сент-Эндрюс. Она и теперь ускользала из рук, ибо коадьютором при Джеймсе Битоне был назначен племянник его Дэвид… с правом наследования епископата, конечно.

— Свиньи пусть питаются, чем им заблагорассудится, а вот королевству был бы необходим новый канцлер — ввиду видимых хворей нынешнего… как вы считаете, монсеньор?

Острый огонек понимания загорелся в темном взоре Данбара:

— Что вам угодно, Брихин?

49

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, апрель 1528

Уже несколько дней молодой граф Босуэлл, как тень крыла птицы возле лица, ощущал невидное, но ощутимое благоволение сестры регента, прекрасной леди Глэмис. Патрик не мог бы сказать, в какой час это началось, и в чем именно точно проявлялось, однако что-то определенно переменилось: однажды она оборвала язвительность леди Флеминг на его счет, в другой раз именно его попросила подать оброненную муфту… И поймал себя на том, что уже думает о леди не в полной мере, как о враге. Да и кто, в конце концов, в ответе за свою кровь по рождению и за брата своего? Уж точно не женщина. Питтендрейку, к примеру, будь он сто крат к нему более дружелюбен, он не поверил бы ни в чем и никогда, но ей… Что в том, что ей выпало родиться в фамилии Дуглас? На такой красоте не может быть вины. Ему нравилось, как она улыбалась ему теперь — украдкой, когда не видела эта жужелица, леди-казначейша, когда ни дяди, ни трёх братьев ее не случалось поблизости. Столько очарования и тепла… Конечно, Дженет Лайон порядочно старше, но какое это имеет значение, если леди пожелает утешиться? Мужа ее при дворе нет, не о чем беспокоиться, а эта медовая рыжина Саломеи в ее волосах… о! И при мысли, как стал бы он осуществлять утешение, граф даже слегка смутился.

Шли четвертые сутки отсутствия епископа Брихина в Эдинбурге.

— Так, значит, я наскучил вам, дорогая?

Брови, слегка сходящиеся на переносице, говорят, по приметам, либо о непреклонности нрава, либо о неумолимой воле. Глаза… глаза очень проницательные и очень непроницаемые к любой сторонней догадке. От этого тона мороз по коже пошел бы у любого, и даже леди Глэмис ощутила поцелуй, незаметно для прочих пришедшийся в обнаженную шею, под откинутой вуалью чепца, скорей как прикосновение холодного лезвия, а не губ.

— Господь с вами, Джеймс… с чего вы взяли?

— Вы настойчиво строите глазки мальчишке Босуэллу, Дженет, хотя по возрасту он годится вам в сыновья. Обратите свое внимание лучше на дядю-епископа… Ах да, регент предусмотрительно сослал его подальше от двора.

— Вы полагаете, я могла бы спать с духовным лицом⁈

— Я полагаю, вы охотно выполняете приказы брата, только и всего. Не то, чтобы я разочарован, Дженет, однако наше знакомство было весьма приятным… временами.

— Было, сэр Джеймс?

— Было, леди Дженет.

— О нет… — и она смотрела на Джеймса Гамильтона Финнарта снизу вверх, морская фея Танталлона, зелень лета, безумство мая, несказанная глубина нежности, — о нет, Джеймс, неужели вы оставите меня из-за пустого подозрения, из-за ревности самой глупой?

Военный вождь семьи Гамильтон, старший и любимый сын графа Аррана… чуть наклонился к даме, еле слышно шепнул на ушко:

— Я никогда не ошибаюсь в своих подозрениях… и не становлюсь в очередь, леди. Мое почтение.

Ощущая, как гнев поднимается в глубине души, смотрела вслед ему Дженет Лайон, леди Глэмис. Мужчины! Господи ты боже мой, как ей наскучило быть орудием в руках этих несмышленышей, полных похоти и тщеславия — всего лишь. И этот такой же, как и все прочие… так пусть идет, хотя бы и в преисподнюю! Теперь она была в подходящем настроении, чтоб сделать то, что и требовалось.

Накануне отпущенный королем заполночь после охоты вблизи Масселбурга, в тот день граф Босуэлл и на скалу явился, припозднившись — слегка помятый, с глазами, полными невыветрившегося сна, и вид имел куда более детский и беззащитный, чем обычно. При входе он едва не влетел в грудь Финнарту, покидавшему зал вместе с кинсменами — тот смерил его ироничным взглядом с ног до головы, но, поскольку Брихин велел быть с Гамильтонами безусловно почтительным, то и граф первым отвесил поклон. Короля в холле не было — и Патрик Хепберн уже было махнул рукой пажу Его величества, подзывая, намереваясь пройти в приемную, когда грубая сцена привлекла его внимание: изящная, полная гнева женщина против широкоплечего, могучего мужчины, чья власть в Шотландии была сейчас равна королевской…., а то и выше королевской. Эти двое были видны издалека, даже если б не столь слышны.

— О нет, вы не заставите меня участвовать в этой мерзости! Хватит! Довольно! Вы… от вас все несчастья моей жизни, Господь свидетель! Кроме алчности, злобы, жестокости самой гнусной — что еще есть ваша душа, господин регент? Я не останусь при дворе, где вы день за днем делаете посмешище из моей чести… из чести моего мужа!

Скорая оплеуха была ей ответом. Пользуясь тем, что король покинул холл, Ангус не слишком сдерживал себя ради пристойного поведения даже и в семейном разговоре.

Леди схватилась за щеку, на которой алел след от ладони.

Глаза зеленые, зеленей майской листвы, наполнились слезами:

— Как же я вас ненавижу! — от всего сердца сказала Дженет Лайон брату. — Будьте прокляты!

Вихрем развернулась она на месте, в жестком шелесте юбок направилась к выходу из зала, едва не сбив с ног замершего на месте, завороженного графа Босуэлла, изумленного и расколом в стане врагов, и интимностью сцены.

— Вернись, Дженет! — произнес Ангус, не повышая голоса. — Вернись немедленно.

Но еще прежде, чем Патрик Хепберн успел понять, что к чему, на сгиб его локтя опустилась маленькая рука Дженет Лайон:

— Я уезжаю! Посмейте только остановить меня! В Шотландии есть еще рыцари, способные вступиться за честь дамы! — и умоляющий взгляд в лицо молодому Босуэллу. — Ведь могу я обратиться к вам за защитой? Вы сопроводите меня домой?