Шелк и порох - Лински Литта

Откуда покрывало? Эмильенна точно помнила, что не притрагивалась к нему. Неужели Люсьен позаботился о комфорте гостьи – точнее, пленницы – своего хозяина? Может, и этому вышколенному слуге негодяя не чуждо хоть что-то человеческое? Или так выражается забота о собственности господина?

Долго размышлять о мотивах, сподвигших Люсьена оказать ей сию маленькую услугу, Эмильенна не стала. Дойдя до двери комнаты, она приоткрыла ее и выглянула в коридор.

В коридоре, на лестнице, да и во всем доме стояла тишина. Но это было ожидаемо, если учесть, что в особняке жили лишь два человека, да еще такие, у которых найдется не так уж и много поводов и общих тем для разговоров.

Люсьен не замедлил появиться на лестнице, услышав скрип открываемой двери, пусть Эмильенна и старалась произвести как можно меньше шума.

– Доброе утро, мадемуазель. Угодно ли пожаловать к завтраку? Господина нет дома, но он просил позаботиться о том, чтобы вы чувствовали себя как можно комфортней.

Видимо, Эмильенна так страстно желала, чтобы Армана де Ламерти не было дома, что на этот раз судьба решила пойти ей навстречу.

– Благодарю.

Эмильенна задумалась, какую линию поведения выгоднее выбрать с Люсьеном. Можно быть холодной и высокомерной, показывая, что жалкий слуга презренного Ламерти не стоит и взгляда в свою сторону. С другой стороны, если изображать дружелюбие, быть может, со временем удастся сделать его своим союзником, хоть надежда на это весьма призрачна. В итоге она разумно выбрала золотую середину: тон спокойный, исполненный собственного достоинства, не заискивающий перед слугой и не унижающий его.

– Благодарю, – повторила она. – Я спущусь. – Задумалась и добавила: – Возможно. В этом доме есть библиотека?

– У месье де Ламерти одна из лучших библиотек в городе, не хуже Сорбонны!

Тут слуга явно погрешил против истины, но невольно, поскольку свято верил в то, что говорил. У семьи Ламерти, у его обожаемого хозяина все самое лучшее! И эта красавица, которую он удостоил чести стать его очередной любовницей, еще одно тому подтверждение. Арман де Ламерти не станет ни в чем довольствоваться вторым сортом!

– Могу я воспользоваться этой потрясающей библиотекой?

– Мне жаль, мадемуазель, но я не могу ответить на вашу просьбу, пока не получу на то указаний месье Армана. Я не волен распоряжаться в его доме.

– Что ж, надеюсь, я могу из окон особняка наблюдать Сену и Собор без дополнительного соизволения высокочтимого месье де Ламерти? – язвительно поинтересовалась она.

– О да, безусловно, мадемуазель. – Голос Люсьена остался совершенно бесстрастным. Если он и уловил сарказм, то не счел нужным это обнаружить.

Эмильенна привела себя в порядок и задумалась над тем, стоит ли завтрак, любезно предложенный Люсьеном, ее внимания. Есть хотелось ужасно. В то же время вкусить хлеб в доме врага претило ее гордости и противоречило принципам. Кроме того, отказавшись от еды, можно было медленно угаснуть, не отягчая совесть грехом самоубийства.

Размышления, путем которых Эмильенна пришла к столь казуистичному выводу, были довольно оригинальны. Несмотря на юный возраст, ей были не чужды некоторые иезуитские черты: когда ей требовалось извинить в собственных глазах какой-либо неблаговидный поступок, противоречащий христианским догмам, она путем сложных умозаключений находила сему поступку оправдания. Так и в этот раз, решив уморить себя голодом, Эмильенна рассуждала примерно следующим образом: «Смерть от голода наступает не сразу. У Господа будет время решить, как поступить со мной. Может быть, за эти дни Он укажет мне путь к свободе и чудесным своим вмешательством выведет из этой тюрьмы, которая стократ хуже предыдущей». Да, пусть Господь и Матерь Божия решат ее участь, она лишь покажет им, как жаждет умереть.

Порешив таким образом, Эмильенна осталась в своей комнате. В тюрьме она приобрела привычку не тяготиться вынужденным досугом и в отсутствие других развлечений предавалась размышлениям и молитвам. Она могла часами сидеть на месте, уставившись в одну точку. Живая, беззаботная, подвижная в прошлой жизни, за последнее время Эмильенна развила в своей душе созерцательное начало. И это помогло ей, в отличие от многих товарищей по несчастью, не терзаться еще и скукой. Решив не выходить из комнаты, пока это возможно, она взобралась на широкий подоконник, отгородилась тяжелой бархатной портьерой от вида ненавистной ей комнаты и перевела взгляд на предметы, в любом положении милые ее сердцу.

За окном был мрачный и прекрасный Нотр-Дам, тяжелое серое небо, отражавшееся в свинцовых водах Сены, улицы, дома, деревья, люди. За окном был Париж! Город любимый и ненавидимый одновременно. Любимый за свое совершенство и ненавидимый за кровавые ужасы, колыбелью которых стал. Эмильенна и в Консьержери целые часы могла завороженно смотреть в окно, здесь же ее взгляду открылся новый вид – хоть какое-то разнообразие, за которое надо быть благодарной.

Однако сейчас все способствовало лишь усилению тоски и отчаяния, охвативших ее. Сколько она ни твердила себе о смирении, о покорности воле Божией, о том, что скоро все закончится и душа ее покинет эту обитель скорби и страха, спокойствие не приходило. Это в тюрьме можно было утешаться воспоминаниями о первых христианских мучениках, сравнивать свою долю с их, находя в сих сравнениях поддержку и какую-то тяжелую, грустную, но светлую радость смирения. Здесь же, во власти ужасного человека, которому чужды нравственность и сострадание, душа Эмильенны не могла найти утешение и опору ни в чем.

Пасмурный августовский день только добавлял тоски. Хотя, будь он солнечным, мука была бы еще невыносимее: страшно видеть равнодушное ликование природы, когда твоя жизнь подходит к концу, когда все, что ты любил, навеки отнято. Как можно созерцать солнечные блики, играющие на волнах реки, любоваться розами у Собора, ослепительно голубым небом, когда между этими мгновениями и самым страшным кошмаром твоей жизни стоит лишь несколько часов? Эмильенна была почти уверена, что, вернувшись, Арман возобновит свои домогательства. Так что лучше уж серый тоскливый день, который полностью отражает ее настроение.

В таких невеселых думах Эмильенна пребывала до тех пор, пока звук отворяемой двери и голоса внизу не оповестили ее, что время отсрочки истекло. Арман де Ламерти вернулся.

Глава 4

В дверь постучали. На пороге стоял Люсьен.

– Будьте любезны, пожалуйте к ужину, мадемуазель. Месье де Ламерти ждет вас.

– Я не голодна, и мне нездоровится. Передай своему хозяину, пусть ужинает один.

Никакие силы мира не могли заставить Эмильенну спустится к нему после вчерашнего.

Люсьен ушел. Минут через пять стук повторился и на этот раз был более настойчив. Наверняка Ламерти требует, чтобы Люсьен привел ее.

Готовая к новому штурму, Эмильенна открыла дверь и столкнулась лицом к лицу с Арманом.

– Произошло досадное недоразумение, мадемуазель. – Опять этот издевательски-почтительный тон. – Вы неправильно поняли моего слугу, либо он неправильно донес до вас мое пожелание.

– Люсьена не в чем упрекнуть, он передал мне ваше приглашение к ужину. Я отказалась. – Эмильенна старалась сохранять самообладание. Главное, чтобы голос не дрожал и сердце не билось так неистово.

– Вы до сих пор не поняли меня. Недоразумение произошло оттого, что вы неверно истолковали суть моего приглашения. Это не была просьба, которую можно отклонить или принять, это был приказ. И прошу в дальнейшем воспринимать все мои распоряжения именно так. – Тон Армана был спокоен, но в глазах читалась нарастающее раздражение.

– То есть вы приказываете мне спуститься к ужину?

– Именно!

– Хорошо, я спущусь через несколько минут.

– Нет уж, раз я составил себе труд подняться за вами, вы пойдете со мной. И прямо сейчас. Не хочу, чтобы мне испортили аппетит известием, что вы прыгнули в Сену из окна своей комнаты, пока я ожидал вашего появления, – заявил Арман и подал Эмильенне руку, на которую та была вынуждена опереться, дабы не раздражать лишний раз своего мучителя.