Белокурый: Права наследства (СИ) - Якимова Илона

— Ну, пошла отсюда… — и продолжил мысль, — так что, коли хочешь, конечно, вставай на колени тут, но я бы на твоем месте подождал, пока твой король не сядет прочно на свое место…

Граф кинул девушке монетку из кошелька, внимательно проследил, как та залилась до груди краской, торопливо подобрала свое тряпье, шмыгнула вон. Пожалуй, да, ему претило приносить присягу на верность в публичном доме.

— Это не шлюха, — авторитетно заявил королю уже полуодетый Босуэлл, пришнуровывая дублет к штанам.

Опять Его величеству придворные врачи вместо проститутки подсунули какую-нибудь бедную, но честную, во имя бережения от заразы.

— Почему это не шлюха? — обиделся король.

— Ну, или ее недавно продали в бордель, это ж видно, как она себя держит… если вам угодно, дражайший кузен Джейми, берусь на пари привести к вам в личные покои настоящую девчонку с улицы!

Отношения у Хепберна с королем были весьма сердечные, ибо, как водится, совместные идиотские поступки объединяют не хуже деяний чести. Иногда, впрочем, ими и являются.

— Как? — развеселился король. — Да ты в уме ли?

— Одену ее как леди, и кто нас остановит?

— О, точно. Что встал? Помоги одеться!

Патрик не шевельнулся.

— Ну, ты и скотина, Босуэлл! То есть, делить с королем шлюху ты всегда готов, а подать штаны — так нет тебя?

Но кузен смотрел на короля с весьма скептической физиономией:

— Я Вашему величеству, конечно, слуга покорный, однако в другом смысле. Вот в рыло кому вместо вас заехать, или зарезать кого, или там иным способом кровную вражду закрыть — пожалуйста, на самый крайний случай — даже сочинить катрен-другой даме, хотя поэт из меня, как из Бинстона Морэя монах, но штаны… у вас, дражайший кузен, внизу — полон двор Дугласов, и всем им решительно нечем заняться! Почтут за честь, гады!

— А ты сообразительный! — произнес король с уважением.

И, как был, нагишом, проследовал к оконному проему.

Свистнул вниз, дождался, пока отзовутся.

— Эй, Дэви! Подай портки! — король захлебывался от смеха. — Да узнай у соколятников, что завтра? Выедем?

Дэвид Дуглас, дальний родич графа Ангуса, постоянный телохранитель и тюремщик короля, здоровенный угрюмый рыжий кабан лет тридцати, с отвращением наблюдал в окне борделя двух юных веселящихся мерзавцев.

А Хепберн в самом деле привел Джеймсу Стюарту настоящую уличную девчонку — вульгарную, как десяток базарных баб, они опять хохотали, как сумасшедшие, слушая ее жаргон и наблюдая ужимки, но воспользоваться естественным путем побрезгали, чем девица была немало разочарована.

Дядя и племянник теперь виделись редко, в основном, ранним утром или в глухой ночи. Патрику хватало молодой силы и на распутство с королем, и на оленью травлю, и на утренние бои на мечах с Джоном. Сам же Джон Брихин появлялся во дворце от случая к случаю и постоянно был чем-то занят. Клирики и нищие порскали из-под ног у графа, если он вдруг посредине дня оказывался в Босуэлл-корте, и были с ним невозможно почтительны… лезли руку целовать, благодаря за милости, которых он точно им не оказывал. Это слегка озадачивало Патрика, но он быстро забывал о мелочах ввиду более крупной задачи — очарования собой короля, с которой, впрочем, справлялся весьма успешно. Случалось, что родственники завтракали вдвоем, и Брихин даже за столом просматривал бумаги, одной рукой берясь за кубок, другой отбрасывая прочитанное слуге, а Босуэлл лениво ковырял пирог с рубленой голубятиной, не имея спросонок аппетита и завидуя дядиной живости. Вот и сейчас зевнул, подумал, что придворная жизнь из кого хочешь сделает желчного меланхолика, высосет до пустоты… рассмотрел укрытый под письмами дяди переплет Писания, из книги свисали закладки с пометками. Это определенно требовало словесного укуса, столь обычного в их совместном житье.

— Как же вы без своих «известных допущений», дядя? — спросил граф не без ехидства.

— С трудом, — огрызнулся епископ, не поднимая взора от чтения. — Благоденствую в молитве.

Услуги любезных дам в Эдинбурге были дороги, но пекся Джон Брихин не о кошельке, а о добром имени. Праведником его называли в городе уже не только за глаза, епископ не отпирался, и одна лишь вдова Ситон при этих словах выражение лица имела очень странное. Пояснил:

— Вам, граф, ни к чему знать тайны ремесла, но это часть жизни необходимая — приглушать сияние святости вольностями в поведении, дабы Господь не усомнился в моем смирении, в том, что я не тщусь быть белее лилий. А на вашем месте я бы придержал язык, друг мой, не то пост и псалмы станут и вашей участью.

— Ничего подобного, — возразил любимый племянник. — Я — не вы, и непременно зачахну от праведности, и мы тогда упустим благорасположение короля. Ибо отнюдь не постом и псалмами жив Джеймс Стюарт, да продлятся дни его царствования.

За ужином они виделись второй раз за день, не считая утренних боев на мечах, но скоро и ужины прекратились.

53

Джеймс Стюарт требовал, чтоб кузен теперь и ночевал в замке, тем паче, что Хепберны — наследственные хранители цитадели Эдинбурга… Весенние дни летели легко, приближалось лето, которое, как надеялся король, рассеет его печали. В королевских покоях нынче играли в карты, музыканты вели быструю мелодию, четыре пары молодых людей танцевали для короля… Джеймс, нахохлившись, занял кресло возле окна, когда Дивный граф, бесподобно изящный в новом винно-красном костюме, так эффектно оттенявшем светлые волосы, поцеловав своей даме руку, вылетел из круга, уселся, не стесняясь, прямо на пол, в ноги Его величеству.

— Вам еще не надоело скучать, дражайший кузен Джейми?

Чертовски хорош или ангельски прекрасен — тут есть нюанс, определяющий отношение.

Темный, винно-красный бархат, густая вышивка золотом по бортам дублета, под самый подбородок загнанный тугой кружевной воротничок, длинные сильные ноги в коротких штанах — граф выглядел как картинка к роману. Он покосился на свои туфли — они были крайне изящны и радовали глаз, и нравились ему безгранично. На пальцах, запущенных в светлую гриву, сдвигающих щегольской боннет лихо, чуть набекрень — россыпь перстней, среди которых подмигивает кровавым глазом фамильный рубин Босуэллов. Но более всего Белокурый был хорош не побрякушками и не костюмом, а тем, что не спрячешь ни под каким тряпьем — жизненной силой молодого животного, хлещущей в его дерзости, азарте, очаровании… И король знал по сплетням, что дюжина придворных дам душу бы продали за благосклонность Патрика Хепберна, но пока что он был кем-то вроде Париса в этом цветнике.

Джеймс посмотрел в красивое улыбающееся лицо почти с неприязнью:

— А что еще мне остается делать, ты, весельчак? Может, ты думаешь, я — пташка, и у меня отросли крылья, чтобы выскользнуть отсюда по воздуху?

— По воздуху не надо, сир, — отмел предположение Хепберн и потянулся к кузену, чуть понизив голос, так что Джеймс и сам наклонился, чтобы расслышать. — Но можно — по плющу, который вот-вот заползет в ваши покои… по веревке… по лестнице, наконец… или убрать грумов Дугласов…. ну, немного замарать руки, конечно, да…

Каждое словцо оттенял он мягкой паузой. Синие глаза неотрывно глядели на короля, и Джеймс пропадал в этом пьянящем, завораживающем взгляде, время останавливалось, когда говорил Белокурый.

— Эй-эй, погоди, что значит — убрать? — королю все-таки удалось стряхнуть морок. — А выйду-то я из замка как? Не положу ведь я в одни руки всю Дугласову стражу?

— Мое дело — предложить Вашему величеству, — отвечал Патрик, пожав плечами. — Я же не Леннокс, не Аргайл, не Бранксхольм, я вообще пока никто — мастер Хейлс, как меня величает ваш регент… а это титул моего дяди! Я не могу поднять людей в достаточном количестве, чтобы штурмовать Эдинбургский замок… да и кто смог бы?

Это был бесчестный ход. Король надулся, он терпеть не мог, когда ему напоминали о гибели Леннокса, и еще о том, он ничто не властен сделать самолично — даже просто подтвердить права наследования, чистые, как слеза.