Узоры прошлого (СИ) - Айверс Наташа

— Добро, — сказал отец. Я кивнула.

Ковалёв было задержался на мгновение, будто хотел добавить что-то ещё, но не стал, развернулся и пошёл к плотникам.

И только когда он отошёл, я поняла, что он делает это намеренно, оберегая мою репутацию. Он всегда подходил ко мне лишь при свидетелях, говорил коротко, по-деловому, без лишней теплоты.

Я вдруг вспомнила о дочери купца Зотова, которая якобы связалась с приказчиком, и дело дошло до магистрата. Ничего особенно преступного выявлено не было — одни разговоры — но и этого оказалось довольно. Контракты сорвались, прежние договорённости рассыпались, и вчера в «Ведомостях» появилось объявление о продаже их лавки.

Я посмотрела Ковалёву в спину и вздохнула. И как только молодёжь умудряется устраивать сердечные дела под постоянным присмотром — в доме, во дворе, на глазах у всех…

— Не бойся, — тихо сказал батюшка. — Со стройкой управимся. И проверка пройдёт.

— Да я не о стройке.

Он посмотрел на меня внимательнее, потом перевёл взгляд вслед Ковалёву. В глазах его мелькнуло понимание, но вслух он так ничего и не сказал.

Проверка прибыла в конце апреля. Во дворе стояла обычная рабочая суета — первая смена заканчивала сушку партии, вторая готовила краску. Когда у ворот остановилась карета с городским гербом на дверце, я уже знала — это к нам.

Из экипажа вышли двое заседателей в тёмных сюртуках, при тростях, с аккуратными шляпами. За ними — писарь с кожаной папкой под мышкой и пожарный староста — крепкий мужичок, усатый, в кафтане с медной бляхой на груди.

Семён Яковлевич встретил их у ворот, поклонился, представился. Ещё с утра, через знакомых в магистрате, до него дошло известие о времени выезда комиссии, и потому всё было готово — люди на местах, бумаги под рукой, двор прибран.

— Двор Кузьминых, — произнёс один из заседателей, оглядываясь. — Набойка, красильня, артель при деле?

— Всё верно, — ответил Семён Яковлевич. — Прошу осмотреть.

Они вошли как раз в тот момент, когда в избе шло общее собрание.

Мы собирались так раз в месяц — распределить смены, обсудить, что требуется на следующую партию. Людей в избе было много: женщины в передниках, мужики у дверей, подёнщики и ученики.

Я стояла у стола.

— С каждого рулона по копейке добавляем в общую кассу, — сказала я, не сбиваясь на приезд проверяющих. — И я добавлю столько же — с продажи.

По избе прошёл гул.

— Куда?

— Зачем?

Я видела, как писарь остановился у стены и раскрыл папку, приготовившись записывать.

— На хворых, — ответила я спокойно. — Чтобы не шли с протянутой рукой. Чтобы коли кто слёг — из общего запаса выдали на лекаря и на хлеб.

— А кто считать станет? — донеслось из задних рядов.

— Книга отдельная будет. — ответила я.

Писарь что-то быстро записывал.

— Никого не принуждаем. Но коли дело общее — и нужда общая.

Люди кивали, но я видела — не все понимают, к чему это. Для кого-то это выглядело очередным побором. Но вслух никто не роптал: у нас платили исправно, работой не морили, и условия были лучше, чем во многих дворах, — потому и держались за место. Однако в их глазах всё равно читалось сомнение.

Я закрыла книги, коротко кивнула — на этом и разошлись.

К тому времени проверяющие уже ждали во дворе. Я вышла к ним и, пригласив следовать за мной, повела по мастерским.

Срубы обходили неторопливо. Заседатели заглядывали в кладовые, пересчитывали сушильные рамы, подходили к каткам.

Писарь аккуратно записывал вопросы и ответы.

Пожарный староста осмотрел трубы, проверил задвижки, заглянул в топки.

— Каменные трубы добротны, — диктовал он. — Заслонки исправны. Вёдра с водой имеются, песок — в ящиках. Сторожи ночью обход делают?

— Делают, — ответил Иван, стоявший рядом. — По очереди. Расписание в конторе.

Староста кивнул.

Через пару часов он, исполнив свою часть, откланялся и уехал. Заседатели же остались; покидая двор уже под вечер, предупредили, что осмотр продолжат наутро. Семён Яковлевич уверял меня, что проверки занимают день, от силы два. Но так продолжалось почти неделю: они являлись ежедневно, с утра, и сновали по двору.

Сначала они ещё задавали вопросы.

— Жалоба гласит, что работницы живут при деле.

— Не живут, — ответила я спокойно. — Есть дом при деле для детей. Ночуют по домам. Кто из дальних — у родственников.

— Книгу покажите.

Я раскрыла ведомость, показывая списки имён, суммы, пометки. Они сверяли записи, пересчитывали людей, смотрели, не толпятся ли без дела, не шумят ли.

Люди работали молча, напряжённо, но без суеты. Я специально велела работать как обычно.

У входа в красильню заседатели внимательно изучали дощечку с распорядком:

Колокол — трижды в день: начало смены, обед и конец смены. По пятницам пироги — бесплатно, в прочие дни — за 2 копейки.

Кухарку наняла Аксинья — вдову из слободы. Та прежде вставала до зари, пекла пироги и шла с ними на рынок, торгуя весь день. Теперь же пекла у нас, получала жалованье, а пироги отпускала прямо во дворе — по две копейки за штуку, в свой приработок.

По пятницам же я выкупала у неё весь припас — чтобы людям досталось бесплатно.

Заседатели всё записывали.

По их лицам нельзя было понять — к худу это или к добру.

Детский сруб поставили чуть в стороне от красильни — чтобы ни жар от печей, ни краска, ни мужицкая ругань не долетали.

Внутри Марья с Агафьей всё устроили: вдоль стен поставили лавки, посередине — длинный сосновый стол, в углу — сундук с тряпичными куклами и кубиками, а над ним полка, где лежали грифельные дощечки и мел.

Ещё зимой Иван съездил к дьячку при приходской церкви. Тот сперва удивился, узнав, что мы намерены обучать детей грамоте.

— Девочек тоже? — переспросил он.

— Тоже, — ответила я. — И мальчиков, и девочек.

Он помолчал, почесав затылок.

— И счёту, — добавила я.

За небольшую плату он согласился приходить трижды в неделю.

Иногда я останавливалась у двери и слушала, как дети хором складывают:

— Два да три — пять.

— Пять да пять — десять.

Проверяющие заглянули всюду и, разумеется, не обошли вниманием и «детскую» избу.

Дети сидели, вытянувшись, складывали буквы, тянули слоги. Старшие уже выводили цифры на дощечках, старательно стирая и переписывая. Дьячок, к моему удивлению, оказался терпелив: не кричал, не стучал по столу, лишь строго смотрел, если кто начинал вертеться или лениться.

Заседатели переглядывались, задавали вопросы — о расписании, о плате дьячку, о том, не мешает ли учение работе. Потом и вовсе уселись на лавку и принялись наблюдать, будто перед ними разыгрывалось небольшое представление.

После обеда старшие дети пошли в артель.

Прежде обучением занималась Прасковья, но когда работы прибавилось, уроки взяла на себя её дочь Марфа. Серьёзная и сдержанная, она умела держать порядок без крика: баловаться не дозволяла, но и не строжилась попусту. А заметив, что дети уставали, выводила их во двор подышать воздухом и размять ноги.

За труд старшие получали по копейке в день. Мелочь, а радости было — на весь двор.

Младшие же оставались с Агафьей. Сначала женщины присматривали за детьми по очереди, как мы и договаривались, но как-то само собой вышло, что они решили доплачивать Агафье, чтобы она была при детях постоянно.

— Лучше уж пусть одна, — говорили они, — чем каждая по неделе от работы отрывается.

Агафья не возражала. У неё хорошо получалось ладить с детьми: она придумывала им занятия, учила простым песенкам и играм. Иногда раздавала лоскутки, и малыши, рассевшись на полу, пеленали тряпичных кукол, перевязывали их тесёмками, устраивали им «люльку» из чурбачков да щепок. Девочки укачивали кукол, напевая вполголоса, мальчишки складывали из дощечек лавку или избу.

И надо же было такому случиться, что уже на следующий день после объявления об общей кассе она впервые понадобилась.