Саломея - Ермолович Елена Леонидовна

Люди на площади, люди на крышах и светлоглазый красивый доктор возле инквизиторской кареты, держащий в руках, как младенца, ту самую книгу. Ту, где небеса, и жизни, и смерти. Прощай.

«И сияние обрушится вниз» — так ли он пел, модный пиита Столетов? Синее небо Истанбул-Богазы, с белыми птицами в нём, эмалевая мучительно-яркая радужка, золото и лазурь, невозможные, окаянные, в которые — наконец-то — падаешь навзничь.

И наконец-то тонешь.

— Вы болеете, и ваш патрон болеет. И мой патрон болеет, третий день возлежит с тряпкой на лбу.

Доктор Климт навестил болящего Цандера. Тот валялся в постели уже три месяца, после торжественного выпадения из-за ширмы в доме гофмаршала. Инфлюэнца постигла беднягу жесточайшая.

— Господам привольно болеть, на то они и господа, — проворчал Цандер, пока доктор лепил на грудь ему горячий компресс. — Что, они так и дуются друг на друга?

— Не разговаривают. Уж который месяц… — отчего-то усмехнулся доктор.

— Третий месяц, — уточнил тут же Цандер. — Из-за меня не разговаривают.

— Из-за себя. И болеют — от того, наверное, что обоим совестно. Сегодня ведь казнь была, я не ходил, но мой коллега Ван Геделе был там, по его словам, это было растравительно. Благородные, образованные люди — министр, и лучший петербуржский архитектор, и другие, не менее достойные — и их порубили на куски на колоде, как животных. Мой Ван Геделе даже плакал. И государыня, говорят, плакала, когда подписывала тот приговор. А что толку? Герцог пал на колени и слёзно умолял, и она тотчас же сделалась бессильна. А что с тем дворецким, который дал первые, смертельные показания, ваш брат при крепости, вы, наверное, знаете?

— С Базилькой? — Цандер закашлялся. — Да что… Я не ведаю, каков вблизи калмыцкий парадиз, но в какой-то парадиз Базилька точно отправился. У ката в крепости шнурок есть шёлковый — как раз для таких путешествий.

Доктор взял посудину от компресса и слил воду из неё в цветок на окне.

— Господь с вами, вода горяча, завянет! — возмутился было Цандер и тут же спросил: — Выходит, наши патроны теперь враги?

— Да какие враги! Нет, и никогда не будут. То не первый труп между ними, я и вовсе не знаю, что мой господин Тофана должен такое сделать, чтобы его отказались простить. К слову, граф наконец-то передал вам ваш гонорар, пересчитайте, возможно, так вы поправитесь чуть быстрее.

Климт бросил Цандеру кошелёк, тот поймал в воздухе, раскрыл и пересчитал монеты.

— Хорошо, что их не тридцать. Было бы слишком символично.

Климт в ответ жестоко рассмеялся.

— Что вы! Тридцати ни вы, ни я не стоим.

18. Химера, год двадцать четвёртый

Два доктора, Ван Геделе и Климт, вместе стояли на ступенях крепостного морга. Был уже вечер, всё того же страшного дня — дня публичной казни. Тела преступников брошены были на мрамор, и собственные их головы лежали у них в ногах.

— Отчего их не похоронят? — удивился Ван Геделе.

— Возможно, ждут чего-то… — Климт спустился в морг и, сощурясь, оглядел покойников — свеча в его руке трепетала. — Может, герцог попросит себе трофей. Голову министра на блюде и с непременной веточкой петрушки во рту.

— Да ты наверное шутишь?

Эти два бывших соперника уже сдружились и стали на «ты». Они всюду ходили парой, неразлучные демоны столичной медицины, доктор Леталь и доктор Рьен. И на заседания клуба медиков являлись парой. И третьего дня, на очередном собрании клуба, в музее редкостей (затейник Фишер!) почти не отходили друг от друга.

Ван Геделе вспомнил, как тогда, в кунсткамере, приятель Климт вдруг увлёк его за собою на галерею и отворил потайную низкую дверку.

— Я утащил у патрона своего ключик от этой двери, очень уж захотелось взглянуть на одну вещицу.

— И что за вещица?

Вещица оказалась — голова в сосуде со спиртом, голубовато-белая, в нимбе белокурых волос. Знаменитый Виллим Иванович Монц… Тогда Климт со свечой обошёл вокруг головы, совсем как сейчас обходил он голову бедняги Волынского.

И тогда, и сейчас бьющееся пламя зловеще оживляло черты трупа, бросая трепещущие блики.

— Ты полагаешь, что герцог попросит себе отрубленную голову, как это делал царь Пётр? — не поверил Ван Геделе.

— Вряд ли, он-то не злодей и не мстителен, что бы о нём ни говорили, — пожал плечами Климт. — Герцог очень болен сейчас, предполагаю, что от стыда и от страха — все его болезни, как правило, душевного свойства. Он не попросит головы, конечно, я пошутил. И голову министра похоронят вместе со всем остальным, в могиле для преступников. Я просто припомнил кое-что…

— Что же? — Ван Геделе тоже сошёл со ступеней и встал за спиною Климта.

— Прежде в этом морге работал ещё один прозектор, Десезиус или Десэ, что по-французски значит Смерть. Я не знаю, имя то было у него или прозвище.

— Я был с ним знаком! — воскликнул Ван Геделе. — Что с ним сталось?

— Он давно умер… — Климт повернулся, и Ван Геделе прочёл по его лицу, что тот ни за что не скажет больше. Как именно умер прозектор Десэ. — Этот Смерть однажды рассказал мне, как заливали спиртом голову бедняги Монца, и потом возили её к царю.

— Я слыхал, что Фалькенштедт…

— Что ты, Фалькенштедт никогда и ничего в мумификации не смыслил! — рассмеялся Климт. — Там был совсем другой мумификатор. Он и теперь иногда приходит в кунсткамеру и подолгу смотрит на свою работу. Оттого-то я и хотел заглянуть третьего дня в ту комнатку, поглядеть на голову Монца и попытаться понять. Что он думает, тот мой мумификатор, и что же он такое… Но в голову мёртвого ещё может проникнуть прозектор, а вот в голову живого, ну, никак не заглянешь.

— А для чего вы вообще её сняли? Ещё бы полгодика повисела… — похоронщик Десезиус с лицом, обвязанным аж двумя платками — от вони — брезгливо переворачивал рукою в чёрной перчатке мёртвую голову на мраморном разделочном столе. Здесь, в крепости, у них царила роскошь — разделочные столы вместо колод, готические своды, целый немецкий лекарь-прозектор… Немец этот, Фалькенштедт, нарядный молодящийся дед, более всего заинтересованный не делами прозекторской, а городской своей практикой, рассказывал, словно оправдываясь, приглашённому мастеру:

— Свадебный поезд проследовал по площади, а тут конфуз — голова и тело на колесе… Её высочество Анна Петровна глазки-то и закатили… И герцог Голштинский личико скривили… Вот и повелели убрать. Тело — в яму с известью, а голову его императорское величество приказали в банку поместить со спиртом и в покои к утру доставить. Только как доставишь — вот такое?..

Голова и в самом деле была нехороша — без глаз, исклёванная птицами, дурно пахла, и волосы свалялись, как пеньковые клочья.

— Почему вы не отдали тело родственникам? — удивился Десэ. — Такая высочайшая месть?

— Увольте, нет, — замахал ручками доктор Фалькенштедт. — Кому отдавать? Сестра в Тобольске, выслана, племянница в Охотске, тоже выслана, слуги и братья двоюродные давно в Вестфалии, бежали без оглядки, покуда целы. Вы же выручите меня с этим заказом, господин Десэ? Я наслышан, вы лучший бальзамировщик.

— С этим заказом, Коко? — саркастически переспросил Десэ. Он не помнил имени доктора и потому бессовестно называл его Коко — как всех, кто зависел от него и не смел возражать. — Это не заказ, это несколько иное. И я не бальзамировщик, вас ввели в заблуждение, мой Коко. Я всего лишь прозектор, вроде вас.

— Неужели — нет? — доктор воздел холёные нежные лапки к небу. — Вы же понимаете, господин Десэ, доставить императрице такое, значит нажить в будущем злопамятного врага. Вы же знаете перспективы, вы же тоже — врач…

— Т-с-с! Не мельтешите! — оборвал его Десэ. — Я ничего не смыслю в украшении трупов, но знаю господина, который вас выручит. Я оставил ему записку, и господин сей прибудет, как только сможет её прочесть. Это весьма занятой господин — вам, возможно, придётся ждать его всю ночь, мой Коко.

— Он тоже лекарь? — спросил ревниво Фалькенштедт. — Здесь, в Петербурге?