Милана Усманова
Бывший муж – вор и предатель
Глава 1
– Лиза, я не вижу смысла в нашем дальнейшем жалком сосуществовании друг с другом.
Я замерла с ложкой каши на полпути ко рту Мишки. Трехлетний сын смотрел на меня круглыми глазами, ожидая продолжения завтрака. Пятилетняя Соня увлеченно размазывала овсянку по тарелке, строя какие-то свои архитектурные шедевры.
– Что? – кажется, я ослышалась. Борис же просто констатировал факт, как будто сообщал прогноз погоды.
– Ты погрязла в бытовухе, Лиза. Совсем. – Он даже не поднял глаз от телефона, продолжая что-то там листать. – Ты перестала быть моей Музой. Перестала быть… собой.
Мишка требовательно захныкал, ожидая кашу, а я все еще держала ложку в воздухе. Время словно застыло.
– Боря, дети…
– Дети ничего не поймут, – наконец он отложил телефон и посмотрел на меня. В его глазах я не увидела ни сожаления, ни боли. Только холодное раздражение. – Я подаю на развод. Сегодня.
Ложка выпала из моих рук и звонко ударилась о пол, каша полетела во все стороны. Соня обернулась на звук.
– Мам, кась?
– Сейчас, солнышко, – прошептала я, нагибаясь за ложкой. Руки тряслись. – Борис, мы можем поговорить?..
– О чем? – он встал из-за стола, поправил галстук. Всегда аккуратный, всегда собранный. Идеальный Борис Гладков, восходящая звезда отечественного кинематографа. – Лиза, посмотри на себя. Когда ты в последний раз была в театре? Когда читала что-то кроме детских сказок? Когда мы говорили о чем-то, кроме того, что Соня не хочет есть брокколи, а Мишка опять описался?
Соня захныкала, явно почувствовав напряжение в воздухе. Мишка потянул ко мне ручки.
– Но… Дети маленькие, им необходимо внимание мамы, – прошептала я, едва сдерживая дрожь слез, подступивших к горлу.
– Да, им нужна мама. – Борис взял свою барсетку. – Но мне нужна не только жена, но и Муза. А ты ей быть перестала лет пять назад.
Пять лет назад родилась Соня.
– Ты влюбился в другую, – сказала я. Это не был вопрос. Я знала.
– Да, – он даже не попытался отрицать. – Влюбился. В женщину, которая умеет разговаривать не только о детских памперсах и графиках кормления. В женщину, которая понимает моё творчество.
Мишка начал хныкать громче. Соня перевела взгляд с тарелки на отца, затем на меня.
– Почему папа злой?
– Папа не злой, – автоматически ответила я, беря сына на руки. – Папа просто…
– Папа принял решение, – перебил Борис. – И поступлю благородно. Квартиру разделим честь по чести. Детей буду содержать, как положено. Без скандалов, цивилизованно.
Цивилизованно. Он разрушал нашу семью цивилизованно.
– Но куда мы… с детьми…
– Лиза, ты взрослая женщина. Пора бы научиться самостоятельности, – Боря уже был у двери. – Вечером поговорим о деталях. Мне нужно на работу.
Дверь захлопнулась. Соня начала громко, навзрыд плакать. Мишка тоже подхватил. А я сидела на кухне среди детских слез и разбросанной каши, с единственной мыслью в голове: “Это происходит не со мной… Или со мной?”
Борис Гладков, мой муж, отец моих детей, человек, которого я любила шесть лет, только что вынес мне приговор. Спокойно, без эмоций, между завтраком и работой.
Муза. Я перестала быть его Музой.
Интересно, а его новая женщина знала, что у Муз есть одна неприятная особенность? Они имеют обыкновение мстить тем, кто их предаёт.
Правда, тогда я этого не знала. Тогда я просто сидела на кухне и горько плакала вместе с детьми, которые не понимали, почему их мама в слезах.
Глава 2
Семь лет назад я была совсем другой.
Семь лет назад я носила короткие юбки, красила губы ярко-красной помадой и могла процитировать наизусть половину пьес Чехова. Семь лет назад я была Лизой Петровой, студенткой четвертого курса театрального института, и весь мир лежал у моих ног.
А еще семь лет назад я встретила Бориса.
Это случилось на межфакультетской вечеринке. Актерский и сценарный факультеты традиционно не очень ладили друг с другом – мы считали сценаристов занудами-теоретиками, они нас легкомысленными позерами. Но тогда, в декабре, кто-то из организаторов решил нас помирить.
Я стояла у окна в актовом зале, держа в руке пластиковый стаканчик с газировкой, и рассказывала подружкам какую-то историю, сейчас уже не помню какую. Помню только, что смеялась громко и заразительно, запрокинув голову. Волосы у меня тогда были длинные, до пояса, и они развевались при каждом движении.
– Извините, а кто это так смеется?
Я обернулась. Передо мной стоял высокий худощавый парень в очках, с серьезным лицом и немного взъерошенными волосами, в простой белой рубашке и джинсах – никаких попыток произвести впечатление, никакого актёрского шика.
– Я, а что? – ответила я, кокетливо наклонив голову. – А вы кто?
– Борис Гладков, – представился он, протягивая руку. – Сценарный факультет, четвертый курс.
– Ах, сценарист! – я театрально всплеснула руками. – Значит, вы из тех, кто пишет нам, простым актерам, что говорить?
Он не улыбнулся. Вместо этого ещё внимательнее посмотрел на меня и сказал:
– Я из тех, кто создает миры. А актеры их населяют.
Это прозвучало так серьезно, так… значительно. Мои подружки захихикали, но я почему-то не смеялась. В его голосе была такая уверенность, такая вера в свои слова, что мне стало интересно.
– И какие же миры вы создаете, господин Гладков?
– Настоящие, – ответил он просто. – Такие, в которые хочется верить.
Мы проговорили до утра.
Борис рассказывал мне о кино, о том, как важно правильно выстроить драматургию, как каждая сцена должна двигать историю вперед. Он говорил о персонажах, как о живых людях, у каждого из которых есть своя мотивация, своя боль, своя правда. Я слушала, завороженная. Никто никогда не говорил со мной о творчестве так серьезно.
– А вы? – спросил он под утро, когда мы сидели в круглосуточном кафе возле института. – О чем мечтаете?
– О большой сцене, – ответила я без раздумий. – О ролях, меняющих людей. О том, чтобы зрители плакали и смеялись вместе со мной.
– Значит, вы тоже хотите создавать миры, – сказал он задумчиво. – Только изнутри.
Это было начало.
Мы встречались каждый день. Боря приходил на наши занятия по актерскому мастерству, я на его лекции по драматургии. Мы обсуждали фильмы, спектакли, книги. Он учил меня анализировать текст, я учила его чувствовать эмоции.
– Ты моя Муза, – сказал он однажды, когда мы гуляли по весеннему парку. – Без тебя я не могу писать.
И это была правда. Его курсовые работы стали лучше, преподаватели хвалили. А я… я светилась от счастья. Быть Музой! Быть источником вдохновения для талантливого человека! Разве это не прекрасно?
Мы поженились через месяц после выпуска. Небольшая скромная свадьба: мои родители, его мама, несколько друзей. Борис устроился на телевидение младшим сценаристом, я получила роль в небольшом театре на окраине.
Первые шесть месяцев были сказкой. Мы снимали крошечную однушку, ели макароны с сосисками и были абсолютно счастливы. Борис писал по ночам, я готовилась к спектаклям. Мы обсуждали каждую его сцену, каждую мою реплику.
– Когда-нибудь я напишу роль специально для тебя, – обещал он, целуя меня перед сном. – Такую, что весь мир узнает твое имя.
А потом случилась Соня.
Я заметила задержку через полгода после свадьбы. Тест показал две полоски, и я сидела в ванной, глядя на них и не зная, радоваться или плакать. Мы не хотели детей так рано. У нас были планы, мечты, карьера…
– Это прекрасно, – сказал Борис, когда я ему рассказала. Но в его голосе я услышала нотку растерянности. – Конечно, прекрасно.
Беременность оказалась тяжелой. Токсикоз, постоянная усталость. Я пропускала репетиции, не могла сконцентрироваться на ролях. В театре начали намекать, что, может быть, мне стоит взять отпуск.
