Ирина Шайлина
Льдинка
Пролог. Прозоров
Впервые я увидел ее, когда учился в девятом классе. Тогда только и мечтал о том, что доучусь обязательные девять и свалю, как птица вольная. Но год был херовым. Сначала умер отчим. Затем, с горя уже, слегла бабушка. Мать ушла в запой, и я знал, что не выйдет она из него до тех пор, пока не найдёт нового мужа – сие было закономерно и повторялось из раза в раз. Все хлопоты легли на мои плечи, школу я прогуливал все чаще и остался на второй год. Стыдно мне не было, горько только – еще год тут торчать.
В новом классе я был выше всех, чуть не на голову. Вошел, опоздав на урок – училка грозно сдвинула брови. Плюхнулся на ближайшее свободное место. А там… Там сидела она. Тонкая такая девочка. Две тугие косы. Идеально ровный пробор между ними. Чуть вздёрнутый нос. Глаза синие-синие, как небо предвечернее, как океан, которого я в девятом классе, кроме как на картинках и не видел ни разу. Я не знал тогда еще, что пройдут года и вот эту вот девочку я буду ненавидеть, не в силах забыть, не в силах заполучить себе.
– Ручка есть? – спросил я, перерыв свой старый рюкзак в поисках и ничего не обнаружив.
Девочка отвернулась. Она не желала иметь со мной ничего общего. Мне казалось, нас многое объединяет, например застиранные манжеты школьной формы что у меня, что у неё, говорили о бедности. Только ее бедность была гордой, а моя – отчаявшейся, пропахшей алкоголем и безнадёжной тоской.
– Вы можете пересадить меня, Анна Львовна? – спросила девочка на перемене.
– Конечно, Сашенька.
Я уже заглянул в ее дневник. Знал, что не Сашей ее зовут – Сандрой. А как иначе? У нее просто не могло быть простого имени. Саша-Сандра была гордой, нищей, заносчивой всезнайкой, холодной, словно сама Антарктида. Льдинка. Только льдинка эта проникла мне в самое сердце, и никак не желала ни покинуть его, не растаять там от жара моих первых подростковых чувств.
Я следил за ней взглядом. Чем бы я не занимался, мои глаза всегда находили ее в школьной толпе. Я, юнец, не знал тогда, любовь ли это, да и сейчас спустя года не знаю. Знал только, что прикоснуться к ней, моей льдинке становилось навязчивой идеей. И никакой пошлости не было в мыслях – в моих мечтах я именно трогал ее, касался кожи, запоминал, какая она наощупь, как она пахнет, пытался объять ее всю, раствориться с ней, исчезнуть, растаять и остаться где-то в на самом дне ее синих, как горные озера, глаз.
Но Сандра меня сторонилась. Я был – не ее круга. Она просто не замечала меня в упор. Вру, замечала. Переходила на другую сторону дороги, если мы вместе шли домой, а нам было по пути. Я специально тащился за ней в след – в концу девятого класса Льдинка расцвела, обзаведясь юной женственностью, я боялся, что обидят местные. И шел, молча, глядя на тонкую гордую ее спину, застиранные манжеты рукавов, светлые косы…
– Ты куда после девятого? – спросила ее наша одноклассница Надя.
Я весь превратился в слух. Я не мог стать частью жизни Сандры, но я мог сосуществовать рядом.
– Я уйду после одиннадцатого, – ответила Сандра. – Я пойду в медицинский и стану хирургом.
– С твоими то оценками можно…
Медицинский мне не светил – в аттестате будет половина тройками. Но я мог быть с ней еще два года. Еще два года в ненавистной школе глядя на то, как она взрослеет и становится девушкой, и мечтая ее коснуться.
– Прозоров, тебе то зачем в десятый класс? – вскинула брови классный руководитель. – Только время терять.
– Так нужно, – ответил я.
Иначе я не мог. Мать устроила истерику. Замуж она, ожидаемо, вышла приведя к концу девятого класса очередного отчима домой. Почти перестала пить. Бабушка еще была жива. Денег в семье катастрофически не хватало, новый отчим был больше красоты ради, чем для пользы.
– С ума сошел? – кричала мать. – Вон какой лоб вымахал! На работу иди, вместо того, чтобы в школе штаны просиживать!
Никому меня было не переубедить – я знал, наши пути разойдутся едва я уйду из школы. Но деньги у меня завелись. Раз парни все же пристали до моей Льдинки, дернули за рюкзак, рассмеялись похабно. Мне набили бока, а Льдинка даже спасибо не сказала, не посмотрела на меня даже.
– Ты бы сказал, что это твоя баба, – сказал один из парней утирая кровь из носу.
Твоя… Если бы.
– Не баба она, – буркнул я.
Парни заржали.
– Ладно, не тронем больше. Слушай, тебе деньги не нужны?
Деньги были нужны. Так в моей жизни начался мелкий разбой и рэкет – этой главой своей биографии я не горжусь. На смену заношенной куртке я купил косуху. Кроссовки – фирменные. Обладать деньгами было приятно, но куда приятнее было бы обладать ледяной Сандрой. Она была все такой же нищей – ее ботинки буквально разваливались на ходу, а ходила с видом королевы. В десятом уже классе, к ноябрю, я не выдержал. Все так же тащился за ней со школы, глядя в ее спину. Похудела она. Совсем дома дела худо? Я догнал её. Впервые догнал.
– Сандра! – крикнул я. – Гернер! Подожди!
Она обернулась. Она знала, что я сзади. Все эти полтора года знала.
– Чего тебе? – мрачно сказала она.
И смотрела на меня. Впервые именно на меня, а не вскользь куда-то, словно нет меня.
– Сандра… Саша, – поправился я. – Ты возьми. Не в долг, просто так… Ботинки купишь.
И сунул ей в руки несколько купюр, успев пожалеть, что она в перчатках – коснулся бы кожи. Бледные девичьи щёки вспыхнули огнем.
– Чего ты ходишь за мной! – закричала она. – Зачем? Сверлишь мне спину своими глазами! Хватит, Прозоров, хватит за мной ходить! И деньги мне твои грязные не нужны! Я знаю, как они тебе достались!
И кинула купюры прямо в ноябрьскую холодную грязь.
– Холодно же, – попытался быть спокойным я.
– Мне не холодно, – прошипела Сандра. – Мне нормально!
Она развернулась и быстрым шагом устремилась к своему дому. Рядом со мной встали ребята, частью местная шпана, пара ребят из школы.
– Не холодно ей, – хохотнул Рыжий. – Она ж королева снежная.
С Рыжим мы вместе эти грязные деньги и добывали.
– Нет… Она Льдинка, – впервые вслух сказал я.
Рыжий наклонился, деньги подобрал и засунул мне в карман. А прозвище так и прицепилось, так и звали ее Льдинкой до конца одиннадцатого класса… За нею я больше не ходил – не тронула бы шпана, у меня уже авторитет был. После десятого класса бросил таки школу, на радость матери. Ходил потом к двору Льдинки, смотрел издали, как из школы возвращается. Ломало. Вспоминал, как все же коснулся ее в школьной толчее. Случайно, она не успела отдернуть руку. Кожа ее была нежной. Наверное, как шелк – я тогда не знал, какой он, этот шёлк, но сравнивать мне нравилось. Она была нежная и холодная – Льдинка же. Но прикосновение ее холодной руки жгло меня огнем до самой ночи.
Она ходила в тех же ботинках – это выворачивало мне душу наизнанку. Я школу уже бросил к тому времени. Дождавшись, когда утром Сандра уйдет в школу, я устремился к ее дому. Номер квартиры знал – шпана донесла. Постучал. Дверь открыла ее мама – тонкая, еще тоньше Льдинки, прозрачная совсем.
– Вы кто? – испуганно спросила женщина.
Я вошел в квартиру, потеснив ее в сторону. Вот оно какое – нищее благородство. Чисто, ни пылинки. Нормальной техники дома нет, даже машинки стиральной, зато рояль стоит, и книг добрая тысяча, а то и две. Прошёл на кухню, холодильник открыл… пакет молока, половина кочана капусты и оттаявший на тарелке, синий, тощий куриный окорочок.
– Что вы делаете? – оторопела женщина.
– Помощью занимаюсь, – буркнул я. – Гуманитарной.
Достал несколько купюр на стол положил.
– Вы тот парень, – внезапно поняла маленькая женщина. – Который от хулиганов Сандру отбил.
У меня внутри огнем полыхнуло – рассказала!
– Да, – ответил я. – Вы только не говорите ей, не возьмёт у меня. Подработку можете какую нибудь придумать?
– Я учу детей на пианино…
