Annotation
Слушай Даня, я в твои игры не играю! Мы договорились, ты не замечаешь меняЯ не замечаю тебя.
Нагло ухмыляется.
- А иначе что? Да брось, сестренка, я же знаю, что ты хочешь меня!
Затуманенный взгляд, сильные руки и я буквально вжимаюсь в стенку. Его пальцы скользят по мне, а я кажется забываю, как дышать. Вот наглый поддонок.
- Ты.Ты мерзавец.
Виктория Троянская, Анастасия Леманн
ПРОЛОГ
ГЛАВА 1.
ГЛАВА 2.
ГЛАВА 3.
ГЛАВА 4.
Конец ознакомительного фрагмента.
Виктория Троянская, Анастасия Леманн
Сводные. Свободный Мерзавец! Хочу тебя
ПРОЛОГ
— Все девчонки мечтают со мной переспать. Признайся, сестрёнка, ты ведь не исключение.
Он усмехнулся пьяно и качнулся к стене, отрезая мне единственный путь к лестнице. Я отступила на шаг и упёрлась лопатками в холодный дубовый шкаф. Дальше отступать было некуда, и он понимал это не хуже меня. Мы остались вдвоём на всём этаже. Внизу гремела музыка, звенели бокалы, кто-то заливисто хохотал над чьей-то шуткой, а здесь, в длинном коридоре с дорогими светильниками, не было ни души, кроме нас двоих. И этот человек меня ненавидел всем своим существом. Он давно пообещал устроить мне райскую жизнь, и обещание своё держал с упорством, которому позавидовал бы любой.
— Послушай, Даня, — я старалась, чтобы голос звучал ровно, но он предательски сел на середине фразы. — Я в твои игры не играю. Мы же договорились. Ты меня не замечаешь, я не замечаю тебя. Так было всё это время, и всех всё устраивало.
— А иначе что?
Он шагнул ближе, и расстояние между нами съёжилось до ладони. От него тянуло коньяком, и я слишком хорошо знала этот запах, чтобы он не отозвался во мне старым, тошнотворным ужасом, от которого подгибалось что-то внутри.
— Брось, сестрёнка. Я прекрасно знаю, чего ты хочешь на самом деле. Все вы одинаковые, что бы из себя ни строили.
Его пальцы скользнули по краю моего платья, у самой ключицы, и я на секунду забыла, как дышать. Стояла, вжавшись спиной в шкаф, и думала только об одном: внизу полный дом гостей, важных, нарядных, чужих, а здесь, наверху, меня никто не услышит, даже если я закричу. Вот же мразь. Вот наглая, насквозь уверенная в собственной безнаказанности мразь, которой с рождения всё сходило с рук.
— Ты мерзавец, — выговорила я, и собственный голос показался мне чужим и слабым.
— А ты дрянь, которая корчит из себя святую невинность. — Он наклонился к самому моему лицу, и я увидела, какие у него злые, какие пустые глаза. — Скажи спасибо, что я вообще на тебя смотрю. В твоём положении другие были бы благодарны.
Я не успела ни вскрикнуть, ни оттолкнуть его как следует. Он навалился, впечатывая меня в стену всем телом, и в эту секунду я с ледяной ясностью поняла, что попала. Что приехала в этот мраморный дом нищей сиротой с младшей сестрой на руках и угодила прямиком в чью-то пасть. И что выбираться отсюда придётся самой, своими силами, потому что заступиться за меня свете больше некому. Ни мамы. Ни дома. Никого.
Где-то внизу со звоном разбился бокал, и кто-то расхохотался. А я стояла, считала про себя до десяти, чтобы не сорваться, и думала о маме. О том, как она когда-то расчёсывала по утрам свои длинные светлые волосы и говорила, что от судьбы не убежишь.
* * *
Мама всегда повторяла эту фразу, и я в неё не верила. Была твёрдо уверена, что человек сам кузнец своего счастья, что если очень стараться, если не опускать руки, всё рано или поздно сложится. И я старалась. Я тянула на себе дом, сестру, больную маму, тянула, пока хватало рук и пока не отнялись от усталости ноги. А судьба посмотрела на все мои старания сверху вниз и усмехнулась ровно так же нагло, как усмехался он сейчас, прижимая меня к чужой стене.
В тот вечер, когда меня впервые втолкнули в этот холодный ад с керамогранитом и хрусталём, я ещё не знала, что буду помнить его лицо долгими годами. Что научусь спать вполглаза, прислушиваясь к шагам в коридоре. Что научусь ненавидеть с той же силой, с какой раньше умела только любить.
А пока я просто стояла в чужом коридоре и держала спину прямо, как учила мама. Потому что внизу, в детской, под ночником в виде луны спала Малышка. И ради неё одной я была готова держать спину прямо хоть всю оставшуюся жизнь.
Он отстранился первым. Что-то в моём лице, в этой каменной неподвижности, его остановило. Он отступил, качнулся, нашёл рукой стену.
— Ещё поговорим, — бросил он и пошёл к лестнице, не оглядываясь.
Я дождалась, пока стихнут его шаги, и только тогда позволила себе сползти по дверце шкафа на пол. Колени не держали. Но я не плакала. Слёзы я приберегала для тех редких минут, когда меня точно никто не видел, потому что слёзы были последним, что у меня осталось своего, и тратить их перед этими людьми я не собиралась.
* * *
ГЛАВА 1.
— А он какой, этот папа? Смешной? Или красивый? Или высокий?
Малышка смотрела на меня снизу вверх своими огромными голубыми глазами и теребила меня за рукав кофты. Малышкой её звали все вокруг, а на самом деле сестрёнку звали Натусиком. Она и была как Натусик: светлая, тёплая, без единой капли зла внутри. Настоящий ангелок, которому я, пока бьётся моё сердце, не дам узнать, какими подлыми и мерзкими бывают люди на этом свете.
Я притянула её к себе и зарылась носом в светлые волосы.
— Высокий. И, наверное, добрый. Сейчас познакомимся и узнаем.
Чужой дом. Чужие просторные комнаты, чужие голоса за стеной, чужая дорогая мебель, к которой страшно прикоснуться. Я держала сестру и думала, что ни за что на свете не отпущу её одну к этим незнакомым людям. Они чужие. Здесь всё чужое и враждебное.
— Ты с ума сошёл, эту девку с собой тащить! Кто она вообще такая? Пришей кобыле хвост!
Голос долетал из кабинета через приоткрытую дверь. Женский, высокий, с визгливыми нотками злости.
— Вероника, перестань, — устало отвечал мужской. — Она Ленина дочь. Сводная сестра Натусика, считай.
— Шалавы, которую собственный сожитель по пьяни прибил!
— Вероника, замолчи! Натусик к ней привязана всем сердцем, она без неё ни шагу, и я возьму девочку с собой! Точка!
— Ты сдурел? У тебя дела только-только в гору пошли, тебя Лейла на порог не пустит с таким приданым!
— А мне плевать, куда она меня пустит. Главное, чтобы я сам себя на порог пускал по утрам, в зеркало глядя.
Я слушала всё это, сидя на краешке дивана, и смотрела на белую стену напротив. На той стене до сих пор оставались еле заметные бледные пятна. Их оттирали, замывали, закрашивали, но след всё равно проступал, если знать, куда именно смотреть. Я знала. Я смотрела туда и никак не могла поверить, что мамы больше нет. Что её тёплые, всегда чуть шершавые от мела руки меня больше никогда не обнимут. Что мы не упадём втроём на этот продавленный диван, хохоча, как падали раньше после её работы, потому что были маленькой, но настоящей семьёй.
В глазах закипало. Я моргнула несколько раз и крепко сжала зубы. Господи, ну куда мы едем. Это же совсем, совсем чужие люди, и они уже нас ненавидят, ещё даже не увидев.
* * *
— Прошу всех познакомиться. Это Натусик, наша Малышка, её все так называют. А это её старшая сестра, Даниэла, для своих просто Дина.
Ярослав Владимирович говорил с натянутой, через силу, бодростью человека, который заранее знает, что встреча выйдет тяжёлой и некрасивой. Я подняла глаза и стала разглядывать ухоженную даму лет тридцати с небольшим, хотя при ярком свете гостиной было видно, что ей давно не тридцать и даже не тридцать пять. Рядом с ней сидел малыш, чуть постарше Натусика, и таращился на нас с откровенным детским любопытством. Поодаль расположились худенькая девушка лет девятнадцати с волосами, перекрашенными в пепельный, и высокий парень с наглым, надменным выражением красивого лица.
