Annotation
Я увидела его своими глазами.
Обхватив огромный живот обеими руками, я смотрела, как мой муж целует другую женщину на столе своего кабинета. Как она пачкает помадой его щёки. Они полуразделые... Они уже "после"...
А я стою, роняя термос из рук, и по щекам катятся слёзы.
Восемь месяцев беременности. Двенадцать лет брака. Двое детей дома. И вся моя жизнь, разлетающаяся на осколки за одну секунду.
А потом моё тело пронизывает адская, дикая боль. Схватки. Преждевременные роды. Но я бегу прочь, не обращая внимания на крики предателя позади.
И понимаю: ничего уже не вернуть.
Ульяна Соболева
Конец ознакомительного фрагмента.
Ульяна Соболева
Измена. Ничего не вернуть
ИЗМЕНА. НИЧЕГО (НЕ) ВЕРНУТЬ
Глава 1
Февраль пришел в Зареченск серым и промозглым. Не морозным – таким, когда снег хрустит под ногами и щеки пылают от холода. А мокрым, неприятным, когда снег превращается в кашу под ногами, небо нависает свинцовой плитой, а ветер пробирает до костей. Восьмой месяц беременности – это когда каждый шаг дается с трудом, когда спина ноет, а ноги отекают к вечеру так, что обувь впивается в кожу. Но я не жаловалась. Наоборот. Эта тяжесть была приятной, желанной.
Я шла по проспекту Ленина, придерживая округлившийся живот, и улыбалась. Просто так. Потому что была счастлива. Потому что через месяц, максимум полтора, наша семья станет полной. Идеальной.
Мы были как хрустальный шар, полный света и обещаний, который вот-вот должен был разбиться о жестокую реальность. И я, дура, не видела трещин, не слышала предсмертного звона. Моя наивность была моим проклятием, а счастье – лишь тонкой коркой льда над бездной.
Но я не знала этого. Еще не знала.
— Мама! Ма-а-ам! — голос Максима ворвался в мои мысли, как всегда – громкий, требовательный, полный детской непосредственности.
Я обернулась и увидела, как мой семилетний сын несется по тротуару, волоча за собой младшую сестру. Его темные волосы – точь-в-точь как у Руслана – торчали из-под вязаной шапки, щеки покраснели от бега.
— Там дядька продает блины! Горячие! Можно купим? Ну пожа-а-алуйста!
Аня, моя пятилетняя принцесса, кивала так усердно, что чуть не потеряла розовую шапочку. Ее светлые кудри – в меня – выбивались наружу, а синие глаза смотрели с такой надеждой, что отказать было физически невозможно.
— Хорошо, солнышки. Только по одному, договорились?
Мы подошли к лотку, дети прыгали от нетерпения, а продавец – пожилой мужчина с усталым лицом – заворачивал горячие блины в бумагу.
— Скоро весна, красавица, — сказал он мне, протягивая блины детям. — Третьего ждете? Пусть здоровеньким родится.
— Спасибо, — улыбнулась я, чувствуя, как внутри меня шевелится малыш.
Мы пошли дальше. Серый февральский день был обычным. Люди спешили по своим делам, машины ползли в пробках, над городом висела серая дымка. Ничего особенного. Обычный будний день.
Но для меня он был последним днем счастья.
— Мам, а это будет мальчик или девочка? — спросил Максим в который раз.
— Не знаю, солнышко. Папа хочет, чтобы это был сюрприз.
— А ты хочешь?
Я задумалась. Хотела ли я знать? С Максимом и Аней я узнавала пол на УЗИ, заранее готовила комнату, покупала одежду нужного цвета. Но Руслан настоял, чтобы в этот раз мы не узнавали. Сказал, что так интереснее, романтичнее. Что это будет особенный момент – когда врач скажет: «У вас мальчик!» или «У вас девочка!» прямо в родзале.
Я согласилась. Я всегда соглашалась с Русланом. Он был старше, опытнее, умнее. Он был врачом – нейрохирургом, человеком, который держал в своих руках чужие жизни и судьбы. Как я могла не доверять его решениям?
— Хочу, чтобы это был сюрприз, — ответила я сыну. — Для нас всех.
Максим пожал плечами и убежал вперед, гоняя снежки. Аня взяла меня за руку, и мы медленно, очень медленно пошли к дому.
Наш коттедж в поселке «Солнечный Берег» был воплощением той жизни, о которой я мечтала. Двухэтажный, с большими окнами, камином в гостиной и садом, который летом утопал в розах, а зимой превращался в сказочную поляну. Мы купили его пять лет назад, когда Руслан получил повышение и стал заведующим отделением нейрохирургии в клинике «Надежда». Тогда это казалось началом чего-то великого. И оно было началом. Только я не понимала – чего именно.
Я открыла дверь, и нас встретило тепло. Все было идеально. Картинка из журнала о счастливой семейной жизни.
Только в этой картинке не хватало одной детали.
Руслана.
Он приходил домой все позже и позже. Уходил рано, возвращался за полночь. Целовал меня в лоб – всегда в лоб, как ребенка – и уходил в душ. За ужином молчал, уткнувшись в телефон. Когда я пыталась заговорить, отвечал односложно: "Да", "Нет", "Устал". На вопрос, как дела на работе, отвечал: "Сложно. Много операций. Ты же знаешь".
Я знала. Конечно, знала. Профессия нейрохирурга – это не девять-до-пяти. Это жизнь на грани, постоянный стресс, ответственность за каждый разрез, каждый миллиметр. Он спасал жизни. Разве я могла обижаться на его усталость?
Но иногда, лежа ночью одна в нашей широкой постели, я чувствовала, как между нами растет пропасть. Тонкая, почти незаметная, но от этого не менее реальная. Он был рядом физически, но где-то далеко душой. Его взгляд скользил мимо меня, его прикосновения были формальными, механическими. Даже когда он гладил мой живот, разговаривая с малышом, я чувствовала отстраненность. Словно он играл роль заботливого отца, но сердцем был где-то в другом месте.
Я списывала это на работу. На суету в больницах всегда аврал в это время. На мою беременность – может, он боялся мне навредить, поэтому держал дистанцию? Я придумывала тысячу оправданий, только бы не признать очевидное.
Что-то было не так.
Вечером, когда дети наконец уснули – а усыпить их всегда было квестом повышенной сложности – я села в кресло у камина с чашкой травяного чая. Смотрела на огонь, на елку, на падающий за окном снег. Часы показывали половину одиннадцатого. Руслана не было.
Я написала ему: "Ты скоро?"
Ответ пришел через пятнадцать минут: "Задерживаюсь. Консилиум по сложному пациенту. Ложись спать. Люблю".
Люблю.
Два слова, которые когда-то грели лучше любого камина. А теперь оставляли после себя привкус пепла и холод в груди. Я обхватила руками живот, и малыш толкнулся, словно чувствуя мое настроение.
— Все хорошо, солнышко, — прошептала я. — Папа просто очень занят. Скоро все наладится. Он возьмет отпуск, мы будем вместе. Встретим тебя вместе.
Но даже себе я не верила. В горле пересыхало, мурашки бежали вдоль позвоночника, кости ломило от напряжения. Это не было предчувствие радости. Это был страх.
***
Следующий день начался как обычно. Я проводила Максима в школу, Аню – в садик, вернулась домой и попыталась заняться делами. Погладить белье. Разобрать игрушки. Связать еще одну шапочку для малыша. Но руки не слушались, мысли путались, а тревога сидела в груди тяжелым комом, который невозможно было проглотить.
Руслан ушел рано утром, даже не позавтракав. Я слышала, как он тихо – чтобы не разбудить детей – заварил себе кофе на кухне. Хлопнула входная дверь. Тишина.
Я лежала в постели и делала вид, что сплю. Потому что не знала, что сказать. Не знала, как спросить: «Что с нами происходит?» Боялась услышать ответ.
К обеду я уже извелась окончательно. Позвонила Руслану – сбросил. Написала – ответил через час: "На обходе. Позже перезвоню". Не перезвонил.
Я смотрела в окно на падающий снег и чувствовала, как внутри растет что-то темное, холодное. Недоверие? Обида? Или уже что-то хуже?
