Вернуть семью любой ценой - Ви Чарли

– Детка, детка, успокойся, – причитала она, качая Машу на руках. – Сейчас молочка тёплого сделаем.

Но Маша отворачивалась от бутылочки, выплёвывала смесь и снова заходилась в плаче. Её маленькое тело было напряжено, личико залито слезами.

– Может, ванночку попробовать? С ромашкой, – предложила я Анна Петровна. – Успокаивает.

Я, чувствуя себя абсолютно беспомощным, лишь кивнул. Мы наполнили ванночку. Тёплая вода с нежным ароматом ромашки на пару минут увлекла Машу. Она хлопала ладошками по воде, всхлипывая, но уже не так отчаянно. Но стоило мне вынуть её и завернуть в полотенце, как всё началось снова. Теперь мокрый, дрожащий комочек кричал ещё громче.

– Ма-ма! – этот крик стал навязчивым кошмаром. Он звучал в ушах, отдавался в висках.

Анна Петровна снова и снова пыталась её укачать. Я видел, как на лбу у неё проступают капельки пота. Она была профессионалом, но эта задача оказалась ей не по зубам.

Я стоял в дверях детской, сжимая кулаки. Бессилие разъедало изнутри. Я, Максим Одинцов, который мог купить всё что угодно, решить любую проблему деньгами и влиянием, не мог успокоить собственного ребёнка. Не мог дать ей самого простого – чувства безопасности.

Рука непроизвольно потянулась к телефону. Одним нажатием я мог бы вызвать Вику. Услышать её голос. Возможно, он успокоил бы Машу... Но тут же я представил её лицо – искажённое ненавистью, её слова: «Чудовище!» Нет. Я не могу. Не могу позволить себе эту слабость. Не могу признать, что она, та, что украла у меня дочь, сейчас нужна ей больше, чем я.

Но гордость не позволяла. Я развернулся и вышел из комнаты, спустился в кабинет, налил виски. Но даже алкоголь не мог заглушить этот плач, который доносился сверху. Он проникал сквозь стены, сквозь закрытые двери, сквозь все мои барьеры.

Полчаса в кабинете оказались пыткой. Каждый крик Маши отзывался во мне физической болью. Я сидел, сжав бокал, но это не помогало. Глупое, детское упрямство поднималось изнутри: либо эта няня – полная бездарность, либо эта девочка решила проверить мои нервы на прочность. Но я не сдамся. Я никогда не сдаюсь.

Я резко поднялся наверх. В детской Анна Петровна, бледная и измотанная, безуспешно пыталась укачать орущую дочь.

– Я сам, – коротко бросил я, забирая Машу из её рук. – Можете идти отдыхать.

Няня, с облегчением и небольшой долей обиды, ретировалась. Мы остались одни. Маша, почувствовав смену «караула», на секунду смолкла, уставившись на меня мокрыми от слёз глазами, а затем залилась с новой силой.

– Ну нет, – сквозь зубы прошипел я. – Так не пойдёт.

Я начал ходить с ней по комнате. Не просто качать, а именно ходить. Большими, размеренными шагами. Потом сел и начал показывать ей разные безделушки со стола – тяжёлые запонки, блестящую ручку. Она на секунду увлекалась, её рыдания переходили в тихие всхлипы, но потом снова вспоминала о своём горе. Я снова вставал и ходил. Это напоминало какой-то изнурительный, бессмысленный ритуал. Моя спина ныла, веки слипались, но я продолжал. Это была битва воли. И я был настроен её выиграть.

К шести утра я почувствовал, что она совсем ослабла. Плач стал тише, больше похож на жалобное хныканье. В голову пришла идея.

– Анна Петровна! – позвал я, не выходя из комнаты. – Сварите манной каши. Жидкой.

Пока няня хлопотала на кухне, я продолжал ходить, бормоча что-то бессвязное – о бизнесе, о погоде, о чём угодно, лишь бы звук моего голоса её успокаивал.

Кашу принесли. Маша сначала отворачивалась, сжимала губы. Я проявил несвойственное мне терпение. Не давил. Просто подносил ложку снова и снова, капал ей на губы. И вот, с горем пополам, уставшая и голодная, она сделала первый глоток. Потом второй. Она съела почти половину порции. Не торопясь, с капризами и паузами, но съела.

После еды она стала сонной. Её глазки начали закрываться. Я сел в кресло, не прекращая ритмично покачивать её. Её дыхание стало ровным и глубоким. Она уснула. Не тем тревожным сном между приступами плача, а по-настоящему, крепко, разомлев от еды и усталости.

Я боялся пошевелиться. Минут десять просто сидел, слушая её ровное сопение. Потом, двигаясь, как во сне, осторожно поднялся и отнёс её на свою кровать. Положить в её кроватку я не решился – боялся, что она проснётся и всё начнётся сначала. Я прилёг рядом, не раздеваясь, и просто смотрел на неё.

Она спала, прижав кулачок к щеке. Ресницы, ещё влажные от слёз, лежали на её бледной коже. Впервые за эту бесконечную ночь её личико было спокойным.

Я чувствовал себя так, будто меня переехал каток. Вся нервная энергия, всё адреналиновое бешенство ушли, оставив после себя только густую, свинцовую усталость.

Я закрыл глаза, прислушиваясь к её дыханию. Оно было таким тихим. И впервые за долгие годы я почувствовал себя не хозяином положения, а всего лишь человеком. Причём очень уставшим человеком.

Глава 14

Вика

Рассвет застал меня за тем же столом. Я не сомкнула глаз, перечитывая и дополняя свой план. Теперь он был не просто списком, а картой боевых действий. И первый выстрел должен был прозвучать громко.

В 09:00 я вошла в кабинет опеки и попечительства. Чиновница средних лет подняла на меня усталые глаза.

– Чем могу помочь?

– Я хочу написать заявление о противоправном удержании моей годовалой дочи, – я говорила тихо и уверенно, положила на стол копию свидетельства о рождении Маши. – Ребёнка силой забрал мужчина, не указанный здесь в качестве отца. Максим Одинцов. Он не имеет никаких юридических прав на неё. Я опасаюсь за её безопасность и требую немедленного вмешательства.

Чиновница перечитала свидетельство, её лицо стало серьёзнее. Это был уже не бытовой спор, а официальный инцидент. Она взяла бланк и стала записывать мои показания. Я подробно описала всё: его внезапное появление, угрозы, как он вынес плачущую Машу. Я видела, как её лицо хмурится. Механизм был запущен.

К 11 я уже была в прокуратуре. Здесь пришлось прождать в очереди почти полчаса, но я использовала это время, чтобы отточить формулировки, повторяя без одни и те же фразы, чтобы выглядеть такой же уверенной, как и в опеке.

– Гражданка, вы понимаете, что это серьёзное обвинение?

– Вполне. Я также обвиняю полицию в бездействии. Они отказались квалифицировать это как похищение, – я передала ему распечатку с описанием номеров машин, которые успел запомнить Демид. – Вот данные автомобиля, на котором он скрылся. Прошу провести проверку.

Он кивнул, делая пометки.

Две официальные структуры теперь знали о Максиме. Давление начиналось.

Теперь оставалось начать информационную войну. Вернувшись домой, я сразу взяла телефон. Вместо ток-шоу, нашла номер новостного отдела городского канала.

– Алло, я хотела бы сообщить о вопиющем случае. Известный бизнесмен Максим Одинцов вчера вечером силой вынес из квартиры мою годовалую дочь. Он не является её отцом по документам. Полиция бездействует. Это материал для вас?

В трубке повисла пауза. Я слышала, как он переспросил имя.

– Одинцов? Тот самый, Одинцов Максим Борисович, владелец строительной компании «Мостовой»?

– Именно он, – подтвердила я. – У меня есть все документы, подтверждающие мои слова.

На другом конце разговора заинтересовано цокнули.

Мы договорились, что мне перезвонит после совещания.

Теперь оставалось ещё позвонить Арине, и это был самый неприятный звонок.

Он потребовал всей моей выдержки. Я нашла её номер через общих знакомых. Сердце бешено колотилось, когда я услышала её сладкий, надменный голос.

– Алло?

– Арина, добрый день. Это Вика Одинцова.

В трубке повисла тишина.

– Что тебе надо? – спросила она спустя секунд десять.

– У нас с Максимом есть общая дочь. Ты наверно уже знаешь. Вчера он силой забрал её у меня. Я просто хотела предупредить тебя, что теперь, видимо, он хочет, чтобы ты воспитывала её вместе меня, – я сделала паузу, позволяя ей осознать информацию. – Или... ты уверена, что готова играть в счастливую семью с ребёнком от другой женщины?