— Полина.
— Да?
— Спасибо.
— За что?
— За Архипа.
Я моргнула.
— Артём, это вы Архипа мыли вместе со мной. За что мне-то «спасибо»?
— За то, что показали мне Архипа. И вообще.
«И вообще».
Я смотрела на Артёма.
На моего невыносимого, холодного, неприступного, расчётливого начальника, который только что три часа чинил забор в подмосковной деревне, и который сейчас стоял у своей машины с пятном от чая на дорогом свитере и говорил мне «и вообще».
Я открыла рот.
Я закрыла рот.
— Артём.
— Да?
— Не делайте так больше.
— Как?
— Не приезжайте сюда без предупреждения.
Он смотрел на меня.
Долго.
А потом сказал — очень тихо, без угрозы, без вызова, просто — констатацией:
— Хорошо. В следующий раз я предупрежу.
«В следующий раз».
Я села в машину.
Я завела.
Я смотрела, как он садится в свой RS7. Как закрывается дверь. Как загораются его фары. Как он выезжает первым, потому что мужчина выезжает первым, и я подозревала, что для него это было что-то такое же базовое, как дышать.
Я выехала за ним.
До трассы мы ехали друг за другом — его чёрный RS7 впереди, моя тёмно-синяя S5 за ним. На съезде на трассу он повернул налево, в сторону Москвы. Я тоже — в сторону Москвы.
Через десять минут он включил поворотник и съехал на заправку.
Я не съехала.
Я ехала дальше.
Я не оборачивалась.
Но я очень хорошо чувствовала, что он смотрит мне вслед.
* * *
Я ехала.
Я ехала по Дмитровскому шоссе обратно в Москву, и я думала только об одной вещи.
Я думала, что у меня в жизни были разные мужчины. Они были смешные, умные, нудные, талантливые, слабые, сильные. Они были разные. Но ни один из них — ни один — не приезжал ко мне в приют без объяснений, не закатывал рукава, не понимал собаку по запаху ладони, не чинил вольер и не говорил мне «и вообще».
Это не «и вообще».
Это что-то другое.
Я не знала, как это назвать.
Я знала только одно: я в эту минуту понимаю, что то, что я говорила Еве полтора часа назад — про то, что мне «не нравится», — это была неправда.
Мне нравилось.
Мне очень нравилось.
И это, кажется, была — какая по счёту? — моя шестая ошибка.
Может быть, седьмая. Я перестала считать ещё в среду.
Глава 6
«Папа, это просто коллега. Колл-е-га»
Неделя прошла.
Это самая ёмкая фраза, которую я могу подобрать. Она прошла. Я не помню, чтобы что-то конкретное в ней произошло, и одновременно я не помню, чтобы во мне что-то в эту неделю не происходило. Это были две параллельные реальности, и они никак между собой не пересекались.
На работе Артём вёл себя так, будто никакого приюта никогда не было. Заходил ко мне в кабинет раз в день. Спрашивал что-то конкретное. Получал ответ. Уходил. Между нами было ровно столько холодного офисного воздуха, сколько и было до субботы — и ни одной молекулы меньше.
Я делала то же самое.
Я очень профессиональный человек.
Я очень-очень профессиональный человек.
Я повторяла себе эту фразу триста сорок раз за пять рабочих дней, и я почти в неё поверила.
В пятницу вечером мне позвонила мама.
— Полинушка. Воскресенье. Тёмная нога.
Я хочу пояснить, для тех, кто не знаком с моей мамой. Моя мама — Татьяна Михайловна Светлова — звонит всегда по делу и говорит ровно столько слов, сколько необходимо, чтобы донести информацию. «Тёмная нога» — это телятина в нашем доме. Так её называет папа, и за тридцать лет совместной жизни мама подхватила эту терминологию, и сейчас иногда забывает, что для внешнего мира это звучит немного по-разбойничьи.
— Мам, привет. Я приеду.
— И Антон тоже.
— Хорошо.
— И, Полинушка.
— Да?
— Папа сказал, что мы с тобой давно не разговаривали по-настоящему.
— Мама, мы вчера разговаривали.
— Папа сказал — по-настоящему.
Это было плохо.
«Папа сказал — по-настоящему» — это формула, которую я знаю с детства. Эта формула означает, что папа что-то заподозрил. Папа что-то заподозрил, папа очень редко ошибается, и теперь мама должна выяснить, что именно.
Я очень бодро сказала в трубку:
— Мам, у меня всё хорошо.
— Я знаю, Полинушка.
— Я серьёзно.
— Я тоже серьёзно. Приедешь к двум?
— Приеду.
— Целую.
Она положила трубку.
Я стояла посреди кухни с телефоном в руке и думала только об одном: моя мама — гениальный человек. Она ничего не спросила. Ничего не вытянула. Не надавила. Она просто обозначила пространство, в которое мне в воскресенье придётся вступить.
И поразительно ничего с этим не сделать.
* * *
В воскресенье в час дня я выехала.
Дом моих родителей за городом, в направлении Истры. Час по нормальной дороге, полтора — по дачной. Я приезжаю к ним раз в две недели, иногда чаще. Это, наверное, прозвучит для кого-то слишком часто, но у меня очень хорошая семья, и приезд к родителям для меня — не обязанность, а отпуск.
По дороге у меня была переписка с Евой.
Я: Еду к родителям.
Я: Папа что-то почувствовал.
Я: Мама звонила «по-настоящему поговорить».
Ева: Полина.
Ева: ПОЛИНА.
Ева: Не выдай ничего.
Я: А что я могу выдать?
Я: Я ничего не делаю. Я просто хожу на работу.
Ева: Полина.
Ева: У тебя на лице сейчас написано «я хожу на работу и мне очень-очень хорошо».
Ева: Я уверена, что твой папа это считает за полторы секунды.
Я: Я в очках.
Ева: Полина. ПАПА. ВИДИТ. СКВОЗЬ. ОЧКИ.
Я сбавила скорость на повороте. Я очень-очень не хотела думать о том, что Ева, возможно, права.
Я: Что мне делать?
Ева: Расскажи о работе. О команде. О Соне (нейтрально). О Соловьёве (тепло). О Кирилле (с лёгкой иронией). И ни. Слова. Об Артёме.
Ева: Если про него спросят прямо — скажи «новый владелец, профессионал, я с ним почти не пересекаюсь».
Ева: И сменишь тему. Срочно. Спросишь у мамы, что она готовит. Любой человек переключается, когда у него спрашивают про еду.
Я: Понятно.
Ева: И пришли мне фото мамы. Я её обожаю.
Я улыбнулась и положила телефон.
Я ехала, я думала, я пыталась состроить лицо «у меня всё нормально и я просто хожу на работу». В зеркале это лицо мне не очень нравилось. Оно было какое-то слишком собранное.
Папа, скорее всего, увидит.
* * *
Дом моих родителей большой деревянный, с печкой и с двумя верандами, из которых одна — летняя, а другая — «зимняя», что в нашем семейном словаре означает «летняя, но утеплённая». Папа любит дерево. Папа считает, что любой материал, кроме дерева — это компромисс, и компромиссов в архитектуре он не приемлет.
Я припарковалась у крыльца. Не идеально, без класса, просто припарковалась — потому что для папы парковаться красиво в собственном дворе так же неуместно, как для священника материться в собственной церкви.
Дверь открылась раньше, чем я подошла.
В дверях стоял Барсик.
Я хочу вам его представить — познакомьтесь, Барсик. Восемь килограммов рыжей шерсти, важности и претензий. Возраст — двенадцать лет. Должность — главный пушистый бухгалтер семьи Светловых. Барсик не любил никого, кроме папы и меня. И ещё селёдки. И сметаны. Иногда курятины. Список был коротким, но строгим.
Барсик посмотрел на меня. Барсик прищурился. Барсик решил, что я заслуживаю одного «мрр» в качестве приветствия.
