Виновница судьбы - Чехова Анастасия

— Я поеду! — она топнула ногой — удар отозвался по полу — и убежала к себе, шаги шуршали по ковру.

Своей рукой я схватила себя за волосы — прядки спутались под пальцами, слегка потянув за корни, — резко встав, подошла к холодильнику — дверца открылась с лёгким чмоканьем, холод обдал лицо. Там лежала закрытая бутылка вина — стекло холодное в ладони. Открыла её — пробка вылетела с хлопком, аромат терпкий, виноградный ударил в ноздри, — и налила в бокал, жидкость плеснула с бульканьем, я выпила залпом его, вино обожгло горло жжением. Меня начало трясти от стресса — тело задрожало мелкой дрожью, дыхание спирало, голова начала кружиться: «Ну только не сейчас...» — я понимала, что это признак панической атаки, внутри хаос нарастал, как буря, сжимая грудь тисками, а воздух стал густым, трудно проходимым.

Дыхание прерывалось, двумя руками облокотилась об столешницу — гранит холодный под локтями, — стараясь отвлечься, осматривая какие специи у меня стоят — баночки стеклянные, с ароматом перца и базилика, щекочущим ноздри, — но на этих эмоциях я взяла телефон, который лежал на зарядке — провод слегка натянулся, — и набрала номер.

Гудки для меня казались долгими — каждый сигнал эхом отдавался в ушах, как удар молота.

— Ты соизволила со мной поговорить, — я слушала, как он через трубку улыбается, голос с хрипотцой, ироничный.

— Дэвид, объясни мне, пожалуйста. Как у тебя получается так постоянно меня доводить до срывов? — я разговаривала почти сквозь зубы, голос дрожал от гнева.

— Ничего себе, угомони свой пыл, Лэйн, — его голос меня задевал, от этого руки тряслись ещё сильнее, пальцы сжались вокруг телефона.

Я налила себе ещё вина — жидкость плеснула.

— Почему я первый раз слышу об каких-то горах? — сделала глоток, вино обожгло горло.

— Если бы ты брала трубки, знала ещё с начала недели, — его тон стал немного грубее, такое у него уже когда-то проскальзывало, эхом отозвавшись в памяти.

— Ты мог мне написать! Я работаю, на разговоры у меня не хватает сил, особенно с тобой! — голос мой срывался на небольшой крик, я снова выпила, жидкость разливалась теплом по венам.

— Ну извините, пришлось тебе со мной связать жизнь, — он ехидничал, слова резали, как нож.

Я сжимала свою руку с бокалом, что болели костяшки — стекло холодное, скользкое: — Как же я тебя...

— Что ты меня? Договаривай, я жду этих слов постоянно, ну же! — он рычал в трубку, голос низкий, вибрирующий.

Слёзы жгли глаза, я сжала край бокала так сильно, что он хрустнул в руке — осколки впились в кожу, острая боль пронзила ладонь, — но я только поморщилась и скинула трубку, связь оборвалась с писком.

Я начала реветь без звука, поступала боль, кровь — горячая, липкая, капающая на пол с тихим плеском, — и горькие слёзы — солёные на губах.

«НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, ДЭВИД БРАУН!» — я орала в своей голове эти слова, внутри камень сильнее ещё затвердел, жгучий и тяжёлый.

Я быстро попыталась собраться, моя рука истекала кровью — алые капли стекали по пальцам, теплые и вязкие, — всё вокруг я так же забрызгивала ей, оставляя пятна на столешнице. Достав аптечку, которая была в шкафчике — дверца скрипнула, — я поднесла кисть к раковине и начала пинцетом доставать стекла — металл холодный, осколки хрустели при извлечении, боль пульсировала в ладони, — промыв рану под струёй воды — холодной, обжигающей, с лёгким плеском, — и обработав, я забинтовала руку — бинт шуршал, обволакивая кожу. Убравшись полностью на кухне — тряпка скользила по поверхностям, смывая кровь, — я даже не хотела заходить в комнату дочери, моё настроение было на самом дне, внутри всё ныло от усталости.

На утро Эмили так и не поговорила со мной нормально — она буркнула что-то неразборчивое под нос, избегая моего взгляда, и ушла в свою комнату, хлопнув дверью с тихим, но резким стуком, который эхом отозвался в моей груди, усиливая вчерашнюю пустоту. Я чувствовала себя разбитой: вина за срыв с Дэвидом жгла внутри, как незаживающий ожог, смешиваясь с усталостью от бессонной ночи, где воспоминания о его гневе и нашей страсти переплетались в хаотичный комок. Сменила бинты на пластырь на руке — кожа под ним всё ещё пульсировала лёгкой болью, напоминая о разбитом бокале и моей импульсивности, — и выехала на встречу к психологу. Дорога казалась бесконечной: холодный ветер Сан-Франциско пробирался сквозь приоткрытое окно машины, неся солёный запах залива, смешанный с ароматом мокрого асфальта после ночного дождя, а мои мысли крутились вокруг Эмили — её обиженного лица, её слов о скуке со мной, — усиливая ощущение, что я теряю контроль над своей жизнью.

Снова та же картина: я сижу в холле, уставившись на бледно-серые стены, и не понимаю, что меня ждёт сегодня в том кабинете — облегчение или ещё один слой боли, который вскроет мистер Скотт. Внутри меня всё ныло после вчерашнего: тело было тяжёлым, как будто ночные слёзы и стресс впитались в мышцы, а сердце сжималось от смеси ревности к новой жизни Дэвида и вины за то, что я снова ввязала Эмили в наш хаос. Я сняла своё пальто, на мне оказалась лёгкая белая блузка, облегающая тело и пропускающая лёгкий сквозняк, и белая юбка-карандаш, которая слегка сжимала бёдра, напоминая о моей попытке выглядеть собранной снаружи, несмотря на внутренний разлад. На ногах — бежевые ботинки с мягкой подошвой, амортизирующей шаги, а часть волос была завязана белой атласной лентой, гладкой на ощупь, как шёлк, который я нервно теребила пальцами.

Я ходила по коридору взад-вперёд, обувь тихо постукивали по линолеуму, эхом отражаясь от стен. Остановилась рядом с окном, смотря на Сан-Франциско, который ещё спал в выходные дни рано утром: туман лениво клубился над заливом, приглушая огни далёких зданий, а воздух за стеклом казался свежим, с лёгким привкусом соли и влаги, — и на миг я почувствовала, как слёзы подступают, от мысли, что моя жизнь тоже окутана таким же туманом неопределённости.

— Мисс Смит, — я обернулась на голос мужчины, его низкий тембр мягко вибрировал в воздухе, вызывая лёгкое покалывание в груди. — Проходите, — кивнула головой, забрала вещи и прошла в кабинет, чувствуя, как аромат сандала и мяты обволакивает меня, успокаивая, но и усиливая ощущение уязвимости — здесь я всегда была обнажённой душой.

Я рассказала всё, что случилось за это время: о срыве с Дэвидом, о панической атаке, о том, как ограничила встречи с ним, — слова лились прерывисто, с паузами, где я чувствовала ком в горле. Я упомянула, что пользовалась его практиками и старалась заземляться — фокусироваться на ощущениях тела, на холоде воды или тепле дыхания, — но в голосе сквозила усталость, как будто эти усилия лишь на время притупляли тоску. Я закончила говорить и замолчала. В кабинете повисла тишина — плотная, но не неловкая, наполненная тихим гудением кондиционера и далёким шумом города за окном, ещё не до конца проснувшегося, где редкие машины шуршали по мокрым улицам.

Мистер Скотт не спешил. Он не смотрел в блокнот — наоборот, отложил его в сторону с лёгким шелестом страниц, сложив руки на подлокотниках кресла. Его поза была открытой, устойчивой, как будто он давал понять: я здесь, можно не торопиться.

— Вы сейчас очень много делаете, — сказал он наконец спокойно, его голос обволакивал, как мягкий бархат. — И я это вижу.

Я пожала плечами, отводя взгляд, чувствуя, как напряжение в плечах усиливается, мышцы ноют от вчерашнего стресса.

— Мне кажется, что я просто… держусь, — честно ответила я, голос дрогнул от усталости. — Иногда на зубах, чтобы не развалиться окончательно.

— Держаться — тоже работа, — мягко заметил он, его слова проникали внутрь, чуть смягчая края боли. — Особенно когда внутри всё шатается, как после землетрясения.

Он сделал небольшую паузу, внимательно наблюдая за мной — не изучающе, не оценивающе, а именно присутствуя, и это присутствие вызвало во мне странное ощущение безопасности.

— Давайте чуть замедлимся, — предложил он. — Мне важно не только что вы рассказываете, но как вы это переживаете прямо сейчас. Скажите, что происходит с вами в эту минуту?