Измена. Не могу тебя отпустить - Колоскова Галина

Отрешаюсь от мира душевной боли. Спешу в приёмный покой. Дышу глубоко, со счётом. Мои руки — идеальные инструменты. Они не должны дрожать. В приёмном ждёт пациентка, которой больно и страшно. Она больше всех нуждается в моём ясном уме и твёрдой руке.

Всё остальное — душевую, смех соперницы, поцелуй — закрываю за крепким хирургическим швом. Пока. Но шов — не значит зажило.

Он думает, ему сойдёт с рук эта интрижка. Она считает, что победила. Они оба ошибаются. Я не сломаюсь. Прооперирую и залечу смертельно раненую душу, как самую сложную травму. А потом посмотрим, кто кого.

Дверь в приёмный покой открывается. На каталке — бледная женщина, сжимает зубы от боли, но видит меня и в испуганных глазах вспыхивает надежда.

— Доктор...— шепчут искусанные в кровь губы.

Улыбаюсь, ободряю, насколько могу:

— Сейчас всё будет, — уверяю я и начинаю осмотр.

Где-то на краю сознания уже зреет другой план. Не медицинский. План мести. Точной, хирургической, безжалостной! И первым пунктом в нём: ни за что не показывать им, как мне больно.

Глава 1

Утро режет глаза ярким жёлтым светом. Я не спала. Совсем. Сначала была та женщина с переломом — долгая, кропотливая работа, пока не стало светло за окном. Потом — бумаги. Потом — просто сидела в своём кабинете и смотрела на стену. Картинка из душевой прокручивалась заново. Снова и снова. Его расстёгнутый халат. Её спокойная, наглая улыбка. Его паническое: «Оля!»

Раздевалка отдела травматологии. Я вхожу — и разговор трёх медсестёр у шкафчиков обрывается на полуслове. Резко. Тишина становится густой, липкой. Они смотрят в пол, на свои тапочки, куда угодно, только не на меня.

— Доброе утро, — голос звучит хрипло от бессонницы.

— Доброе... Ольга Викторовна, — бормочет старшая, Татьяна Петровна. Остальные две шепчутся, бросая на меня быстрые, жадные взгляды. Я слышу обрывки: «...в четыре утра... весь этаж слышал... Катерина-то ведь...».

Прислоняюсь лбом к холодному металлу шкафчика. Закрываю глаза. Глубокий вдох. Выдох. «Соберись. Они ждут. Пациенты ждут».

Мой халат пахнет больничным стиральным порошком. Чистый, крахмальный. Маска для лица. Я надеваю его как доспехи. Сегодня они мне понадобятся. Завязываю пояс. Смотрю на себя в зеркальце на дверце. Под глазами — сероватые тени. Лицо осунулось. Но взгляд должен быть твёрдым. Поправляю волосы, собираю их в тугой пучок. Готово.

Я показательно громко захлопываю дверцу своего шкафчика. Звонкий звук заставляет их вздрогнуть. Они умолкают. Прохожу мимо, чувствуя, как их взгляды буквально прожигают мне спину. Отлично! Значит, все уже в курсе. История разлетелась по больнице со скоростью внутрибольничной инфекции. «Золотая пара» дала трещину.

Гордо вскидываю голову, выпрямляю спину. Я должна снова стать доктором Захаровой. Спрятать за бронёй Ольгу, которой вчера разбили сердце. Кривлю губы в ухмылке. Приказываю себе в мыслях: «Тебе это по силам!»— и шагаю вперёд.

— Есть какие-то вопросы по работе? — спрашиваю на выходе, не оборачиваясь.

— Нет-нет, всё в порядке, Ольга Викторовна, — быстро отвечает Татьяна.

— Тогда нечего тут толпиться. На рабочих местах к восьми должны быть все. У нас полный стационар.

В коридоре — обычная утренняя суета. Санитарки везут каталки с бельём. Ординаторы бегут с историями болезней. Но я ловлю на себе слишком много взглядов. Быстрых, украдкой. Кто-то смотрит с сочувствием. Кто-то — со скрытым любопытством: «Интересно, как она себя поведёт?» А кто-то — я это чувствую кожей — с плохо скрытым злорадством. Зависть — отличное горючее для сплетен.

Хирург из отделения гнойной хирургии кивает мне с выражением товарищеского понимания, мол, «бывает». Я делаю вид, что не замечаю.

Иду с прямой спиной в ординаторскую, чтобы взять список пациентов. Из-за угла, из отделения кардиохирургии, появляется Алексей. Выглядит так, будто тоже не спал. Тёмные круги под глазами, небритое лицо. Он целенаправленно идёт ко мне, перекрывая путь.

— Оля. Надо поговорить.

Пытаюсь его обойти. Он делает шаг в сторону, блокируя меня.

— Отстань. У меня обход.

— Пожалуйста! — он хватает меня за рукав. Его пальцы сжимают ткань. — Ты должна выслушать. Она сама бросилась мне на шею, в тот самый момент, когда ты вошла! Я её оттолкнул! Клянусь!

Я медленно перевожу взгляд с его руки на его лицо. На эти знакомые черты, которые сейчас кажутся такими чужими и жалкими.

— Твой халат, Алексей, был расстёгнут на все пуговицы, — говорю тихо, но так, что каждое слово отлично слышно. — И ты держал её за руку. Не отталкивал. Держал. Молчи. У меня через десять минут важный консилиум. У меня нет ни сил, ни желания слушать твои оправдания.

Я пытаюсь вырвать рукав. Он не отпускает.

— Это ничего не значит! Я был в стрессе, не думал! Она меня спровоцировала, она вечно заигрывает!!

— В стрессе? — я фыркаю. — Алексей, мы оба хирурги. Стресс — наша рабочая среда. Он не оправдывает то, что ты делаешь в душевой с подчинённой. Молчи!

Я резко дёргаю руку. Он отпускает. В его глазах — растерянность и злость. Он привык, что я его слушаю. Что я понимаю. Теперь — нет.

— Ты что, всё серьёзно? Мы же десять лет вместе! Из-за какой-то... — он не успевает договорить.

— Да! — обрываю я. — Всё серьёзно! — Во мне что-то срывается с тормозов. — Меня не интересует, кто кого провоцировал! Меня интересует, что ты, мой муж, был в три часа ночи в душевой с другой женщиной! Всё остальное — детали, которые меня не касаются. Отстань. Поговорим вечером. Через адвокатов. А теперь — прочь с дороги!

Обхожу его и иду дальше, не оглядываясь. Спиной чувствую его взгляд. Ненавижу себя за то, что этот взгляд всё ещё может причинять боль.

Я вхожу в ординаторскую, хлопнув дверью. Сердце колотится где-то в горле. Опираюсь о стол, чтобы не тряслись руки. Беру стопку историй болезней. Смотрю в список. Первым пунктом — консилиум в палате №314. Множественная травма. Вот он, мой спасительный круг. Чужая боль, которую, в отличие от собственной, я умею отлично чинить!

Глава 2

Консилиум в палате. Спёртый воздух пахнет лекарствами и напряжением. Здесь главный травматолог, нейрохирург, реаниматолог, заведующий терапевтическим отделением Матвей Сергеевич и… Дмитрий Орлов, хирург-ортопед, звезда, не желающая менять на Москву наш город. Его я вижу редко, он больше по плановым сложным случаям. Блестящий специалист и возгордившийся, высокомерный нарцисс с золотыми руками.

Пациент — мужчина пятидесяти лет, попал под колёса грузовика. Состояние тяжелейшее: открытый оскольчатый перелом бедра, разрыв селезёнки, ушиб лёгкого, сотрясение мозга. Нужно выработать тактику: что оперировать первым, как минимизировать риски.

Я показываю на свои снимки, объясняю про перелом.

— ...кость раздроблена, острый край в сантиметре от бедренной артерии. Любое неосторожное движение — массивное кровотечение. Моё предложение: начать с фиксации бедра, параллельно готовя к лапароскопии на предмет селезёнки.

Заведующий терапевтическим отделением, Матвей Сергеевич, человек ворчливый и консервативный, качает головой.

— Слишком рискованно, Захарова. У пациента падает гемоглобин. В первую очередь — разрыв селезёнки! Его нужно исключить или ушить, а потом уже ваши кости.

— Если мы начнём с живота, — возражаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал, — при транспортировке, при перекладывании, этот осколок может прорезать артерию. Он умрёт на операционном столе от кровопотери, даже если мы успеем с селезёнкой.

— Вы драматизируете, — бурчит Матвей Сергеевич. — Ваша тактика ставит под удар всю последовательность. И кто будет делать? Такие переломы — ювелирная работа!

Я чувствую, как на меня смотрят. Все помнят про вчерашний скандал. Ищут, дрогну ли я? Сломаюсь ли? В горле ком. Я устала. Мне больно. И этот старый козёл пользуется моментом.

Я открываю рот, чтобы ответить, но меня опережает спокойный, немного глуховатый голос.