Измена. Реставрация души - Колоскова Галина

— Арина Викторовна!.. — щебечет она, и звук её голоса словно ввинчивается в уши.

— Здравствуй, — говорю спокойно. Кисть не дрожит в руке. Ни за что не покажу насколько мне мерзко. И вообще… почему охрана её пропустила?!

— Я ваша фанатка! — она подлетает к столу, трогает мои кисти, баночки с пигментами, эскизы. — Вы гений! Ваши работы — это нечто! Я столько о вас слышала!

— От кого? — спрашиваю тихо.

Она замирает на секунду. Улыбка сползает, но тут же возвращается. Ещё шире. Ещё наглее.

— От Марка, конечно! Он так много о вас рассказывает.

Я молчу. Смотрю, как тонкие пальцы, унизанные дешёвыми кольцами, гладят мою любимую колонковую кисть. Кисть, которой я работала двадцать лет.

— Оставь, — говорю ровно, борясь с накрывающим с головой отвращением.

Она вызывающе смеётся. Кладёт кисть на место и подходит ближе. Вплотную. Её духи слишком сладкие, приторные, как вата, которой кормят детей в парках. У меня начинает кружиться голова.

— Знаете, что он про вас говорит? — шепчет она, заглядывая мне в глаза. — Он говорит, вы — прекрасная старинная ваза. Очень ценная. Раритетная.

Но пыльная.

Она смеётся. Звонко, как колокольчик. Я сжимаю кисть так, что костяшки белеют.

— А я, — продолжает она, — живой цветок. Яркий. Свежий. Настоящий.

— Зачем ты пришла? — перебиваю, борясь с заползающей в душу мерзостью. Голос всё ещё спокоен. Но внутри уже всё горит. Сгорают: двадцать пять лет брака, робкие надежды, иллюзии, вера в то, что мы особенные, что у нас не как у всех. Что мы сможем всё преодолеть и начать заново.

Она медленно лезет в карман своей дурацкой кожаной куртки. Достаёт что-то и кладёт на мой рабочий стол. Прямо поверх эскиза Мадонны.

Тест. Две полоски. Яркие, жирные, как пощёчина.

— Видите? — она улыбается. — Я смогу дать ему то, чего вы уже не можете.

Я смотрю на этот тест. На две полоски. И чувствую, как земля уходит из-под ног.

— Как думаете, — её голос сочится ядом, — ваза сможет подарить ему букет?

Тишина. Только прорывается из соседского радио бой курантов, знаменующий полдень. Главный колокол звучит гулко, тяжело, как удары сердца. Я поднимаю глаза. Смотрю на неё. На эту куклу с пустыми глазами и острыми локтями.

— Ты закончила? — спрашиваю тихо.

Она моргает. Не ожидала. Думала, я буду рыдать, кидаться на неё, царапать лицо. А я просто стою и смотрю.

— Чего ты добиваешься? — продолжаю, делая шаг вперёд. Теперь я наступаю. — Чтобы я ушла? Чтобы освободила место? Чтобы ты могла въехать в мой дом, спать в моей постели, тратить его деньги, носить мои украшения?

— Я его люблю, — выдыхает она.

— Любовь здесь ни при чём, — усмехаюсь горько. — Ты просто хочешь мою жизнь. Правда пока не понимаешь, что жизнь с ним — не только бриллианты и рестораны. Это ещё и скандалы с его матерью, бессонные ночи, когда у сына температура. Его депрессии, кризисы, провалы в бизнесе. Это когда он неделями не разговаривает, уткнувшись в компьютер. Его вечные командировки и твоё одиночество в огромном доме. Хочешь? Забирай!

Она отшатывается. В её глазах мелькает растерянность. Она не знает, что ответить.

— Я… я не за этим…

— А за чем? — я делаю шаг вперёд. Теперь я наступаю. — Пришла похвастаться животом? Унизить меня? Что ж, молодец. Унизила. Довольна?

Она пятится к двери.

— Вы ещё пожалеете! — кричит она уже с порога. — Он меня любит! Мы будем вместе! Мы обязательно будем вместе! У нас будет семья!

— Семья? — я смеюсь. Страшно, надрывно. — У него уже есть семья, девочка. Двадцать пять лет. И сын, который скоро приедет и которому будет очень интересно узнать, с кем его папа проводит время.

Она бледнеет под слоем тонального крема. Хватается за ручку двери.

— Не смейте ему говорить! Это наш разговор!

— Поздно, — качаю я головой. — Ты сама всё начала. Теперь доигрывай.

Дверь хлопает. И я остаюсь одна. Стою посреди мастерской, смотрю на тест с двумя полосками и чувствую, как по щекам текут слёзы. Я плачу молча. Беззвучно. Как старая, пыльная ваза, которую разбили и теперь выкидывают.

Я беру этот тест, подхожу к урне и бросаю его туда. Потом долго мою руки. С мылом. Три раза. Будто смываю с себя её запах, её слова, её присутствие.

Сажусь за стол, смотрю на Мадонну. Она всё так же печальна и прекрасна.

— Ну вот, — шепчу ей. — Дождалась. Пришла война.

Телефон вибрирует. Сообщение от Марка: «Сегодня приду пораньше. Надо поговорить».

Я смотрю на экран, и внутри всё обрывается. Значит, она уже доложила. Значит, сегодня вечером моя жизнь разделится на ту, что была, и ту, что будет.

— Что ж… — говорю я своему отражению в тёмном окне. За стеклом моросит дождь, по стеклу текут капли, и моё лицо расплывается, становится чужим, незнакомым. — Будем воевать. Только не грязью. А достоинством. Посмотрим, чья возьмёт.

За окном идёт дождь. В мастерской, в гостевом домике, пахнет красками и лаком. Где-то далеко, у соседей, поёт радио. Обычный петербургский день. Только я уже не та, что была утром. И это, наверное, к лучшему.

Собираюсь и еду в Таврический сад. Только там я смогу отрешиться от всего и относительно спокойно подумать. Мне это сейчас очень нужно.

Глава 2

Вечером я возвращаюсь домой. Захожу в прихожую, вешаю пальто, ставлю зонт в подставку. В доме тихо, только часы тикают. Сегодня их тиканье звучит громче обычного. Или мне просто кажется.

Прохожу в гостиную и вижу мужа. Марк стоит у окна. На журнальном столике дымится остывший кофе. Он его даже не тронул.

— Ты пришла, — говорит, не оборачиваясь.

Констатирую очевидность происходящего:

— Я пришла.

Он поворачивается. И я вижу его глаза. Бездушные. Чужие. В них нет ничего, что я помнила все эти годы. Ни любви, ни нежности, ни даже вины. Только усталость и раздражение. Будто я — проблема, которую надо решить. Словно я — неудобный пункт в его бесконечном списке дел.

Он не смотрит мне в глаза. Он смотрит на часы.

— Арина, нам надо поговорить, — начинает сухим, официальным голосом.

Я молчу. Сажусь в кресло, складываю руки на коленях. Жду.

Он неожиданно мнётся. Подходит к столу, берёт чашку с остывшим кофе, ставит обратно. Отводит взгляд, стараясь не смотреть на меня.

— Это... это случилось, — запинаясь выдавливает он. — Я не планировал. Правда. Всё вышло случайно.

Я слушаю. Внутри лёд, сковавший душу сегодня днём, после её визита. Лёд, не позволяющий мне разрыдаться, закричать, запустить в Марка чем-нибудь тяжёлым. Лёд, который сохраняет мне жизнь.

— Но я хочу этого ребёнка, — продолжает он. — Понимаешь? Хочу!

Вот оно. Главное слово! Ребёнок... То, чего я не смогла ему дать второй раз. То, из-за чего я все эти годы чувствовала себя ущербной. То, из-за чего принимала последние тринадцать лет его молчаливые упрёки, его отстранённость, его вечную занятость. Я была виновата. Я не смогла. А она смогла.

Он замолкает, боится договорить. Смотрит в окно, на тёмную улицу, на редкие огни проезжающих машин.

— Ты же понимаешь, — добавляет он тише, — ты больше не можешь...

Он не договаривает. Не нужно. Я всё понимаю. Я всегда всё понимала.

— Миллионы семей живут с одним ребёнком. Это лишь повод. Скажи, чего ты хочешь конкретно? — спрашиваю ровным, спокойным голосом. Лёд надёжно держит удар.

Он выдыхает. С облегчением. Решил, я сдалась, покиваю, утру слёзы и соглашусь на любые условия. Лишь бы не потерять его. Лишь бы сохранить видимость семьи.

— Она будет жить в гостевом доме, — выпаливает он быстро, будто боится, что я передумаю слушать. — Твою мастерскую перенесём. Я всё организую. Для всех ты остаёшься моей женой. Ну, хотя бы на первое время. Пока всё не устаканится. Пока ребёнок не родится. А там видно будет.

Я смотрю на него и не верю своим ушам. Он предлагает мне жить в одном доме с любовницей? С женщиной, которая носит его ребёнка? С той, что сегодня тыкала меня носом в мою несостоятельность?