Мама вспыхнула, подрываясь с места:
– Ещё детьми я не торговала! Ты вообще за кого меня принимаешь?! Не можешь иметь детей, да?! И тем не менее дочь мою обрюхатил! Иди ещё где‑нибудь потыкайся, и…
– Я начинаю злиться, а это нехорошо, – перебил Паша сдержанно‑ледяным тоном. – Я не предохраняюсь с восемнадцати лет, и Лёля не единственная девушка, которая ко мне прибегает с беременностью. Но она единственная, которая не солгала о моём отцовстве.
Мама смотрела на него с презрением, и не успела она и рта открыть, как Паша вновь заговорил:
– Просто знайте: отведёте Лёлю на аборт, и я искалечу ей всю жизнь.
– Да ты что? По‑моему, ты уже начал этим заниматься…
– Я серьёзно. У меня есть деньги и связи. Пойдёте против меня, и я продемонстрирую, как с помощью этих ресурсов можно сломать человеческую жизнь.
Мама нервно усмехнулась:
– И что ты сделаешь?
– Да всё что угодно. Вы хотите, чтобы она училась в университете? Да, она туда поступит, но надолго ли? Может, на работу устроится? Вероятнее всего, но опять же – где гарантия, что она не вылетит с первого же дня? Есть ещё вариант – выйдет замуж. Но опять же… В мире столько несправедливости, наверное, знаете, бывают случаи, когда невинный человек попадает за решётку. Как же быть уверенным, что она выйдет именно за того, кого не подставят?
Я смотрела на парня стеклянными глазами, будто впервые его видела.
– Оказывается, мой бывший муж не такой уж и плохой человек, – сказала мама с презрением в голосе.
– А я разве плохой? Я просто хочу сохранить своего единственного ребёнка, – он холодно улыбнулся. – Я не хочу быть злодеем. Но если вы лишите меня возможности стать отцом – буду страдать не только я, вы будете страдать вместе со мной.
– Какая у тебя фамилия? – спросила мама сдержанным тоном.
– Островский.
Мать нервно хмыкнула и, глянув на меня, сказала:
– Рожай, Оля, и после отдай ему ребёнка без истерик.
Паша победно улыбнулся, подмигнув мне, а я в этот момент просто испытывала чувство отвращения.
– Поскольку этот вопрос решён, у меня будет несколько условий… – выговорила мама с лицемерным дружелюбием.
– Всё что угодно, – согласился он с добровольной улыбкой на лице.
А мне стало настолько противно от Паши, вообще от происходящего, что, не выдержав, я молча сбежала на кухню, прикрывая за собой дверь. Запрыгнула на подоконник, наблюдая за разбивающимися о окно каплями дождя, и старалась весь свой мысленный хаос разложить по полочкам: «Мама дала согласие, а это значит, что она увидела в Паше что‑то такое, что заставило её поверить в его угрозы? Или фамилия сыграла ключевую роль? Возможно, у Паши слишком влиятельные родственники, с которыми желательно не связываться? »
Я облокотилась виском об стекло и погрузилась в раздумья: «Неужели Паша действительно стал бы меня мучить, не дай мама своего одобрения на сохранение беременности? Вероятнее всего, да, ведь сегодня он сам же мне и говорил, что, поступи я не так, его смыслом жизни станет уничтожить меня. Тогда я не восприняла особо всерьёз его угрозу… Теперь же, кажется, поверила».
Мама открыла дверь на кухню и, заметив меня на подоконнике, шикнула:
– Слезь быстро!
Я послушно спустила ноги на пол. Мама тем временем набрала в чайник воды из‑под крана и поставила его на плиту. Паша вальяжной походкой прошёл на кухню и, усаживаясь за стол, наблюдал за действиями мамы.
– У вас есть питьевая вода? – поинтересовался он у неё, а я прикрыла глаза, чувствуя раздражение.
– Есть, – ответила мама прохладно, не оборачиваясь.
– Тогда почему травитесь…
Я не дала ему договорить, прошипев:
– Перестань уже. Буду я пить чай с нормальной воды, буду! Только прекрати уже всех донимать!
Парень перевёл ко мне взгляд и, замечая моё угнетённое настроение, смягчился:
– Лёль, я не хотел тебя расстраивать.
Мама молча вылила в раковину воду из чайника и, взяв пятилитровую бутылку с питьевой водой, налила её вновь в чайник, поставила на огонь кипятиться и прошмыгнула, покинув кухню.
Мне было перед ней жутко стыдно. Мало того что она почти застала дочь за интимным занятием, так ещё и угроз от постороннего хама наслушалась. Я отвернулась к окну, наблюдая за тем, как дождь постепенно утихал, и глухо поинтересовалась:
– Какие мама выдвинула условия?
– Через месяц я сниму тебе квартиру в другом районе. У тебя будет расти живот, и твоя мать не хочет, чтобы соседи знали о твоей беременности, поэтому ты съедешь на время, пока не родишь.
Я резко обернулась к парню и в негодовании произнесла:
– И что она им скажет, куда я пропала и откуда потом вернулась? Что за бред?!
Паша массировал ладонью шею и с безразличием в голосе ответил:
– Без понятия, мне, если честно, плевать. Я готов идти на любые условия. Мне важен только итог.
В этот момент мама вернулась с коробкой в руках. В этой коробке хранился чайный сервиз, которым мы пользовались очень редко и между собой называли его «гостевым сервизом». К чему все эти приготовления и показушная «чайная церемония»? Я подошла к маме и, упираясь ладонью о столешницу, смотрела за тем, как она аккуратно вынимает чашки, и сердито спросила:
– И что это значит, мама?! Почему я должна заботиться о мнении соседей?! Почему я должна из‑за посторонних людей уезжать из дома?! Да что с тобой?! Какая разница, кто и что обо мне подумает?! Эти люди нам никто!
Мама также невозмутимо продолжала заниматься своим делом и спокойно ответила:
– Не хочу каждый раз, когда я возвращаюсь домой, слышать сплетни о своей дочери и о том, какая я ужасная мать, что, мол, не воспитала тебя как положено. После родов появятся слухи, что мы сдали ребёнка в детский дом или что‑то в этом духе. Поэтому будет лучше, если о твоём положении никто не будет знать.
Я нервно покусывала щёку изнутри и с обидой в голосе спросила:
– Может, ты хочешь, чтобы я вообще ушла? Тогда тебе больше не придётся испытывать стыд из‑за меня!
Мама старательно не смотрела на меня, протирая чашки салфеткой, и тихо ответила:
– Я тебя не выгоняю.
– Почему ты не можешь на меня даже посмотреть?
Мама хмыкнула, продолжая разглядывать внутренность чашки:
