Финтифлюшка для Сибирского Отшельника - Лелет Нина

Этот аромат — смесь смолы, остывшей печи и сугубо мужского, что принадлежит только ему.

Я крепче сжимаю клатч. Надо непременно показать ему документ от босса.

Там такой гонорар… Любой согласится. Деньги никому не лишние!

- Иван Михайлович?

Из глубины дома снова доносится его голос, и в нём явно угадывается раздражение.

-Я же сказал НЕТ!

Да что же он затеял? Нет и нет…

Мой взгляд падает на ноги.

Белые туфли, ещё недавно предмет гордости и символ статуса, теперь представляют собой жалкое зрелище.

Они покрыты толстым слоем бурой грязи, которая уже начала подсыхать комьями. Тащить эту грязь на чистые, наверное, выскобленные до желтизны половицы — верх неуважения.

Это будет последней каплей. Тогда он точно меня выкинет, прочь, не дав, и пискнуть!

Я аккуратно, стараясь не издать ни звука, наклоняюсь.

Пальцы нащупывают скользкую, холодную кожу каблука. С тихим, почти неслышным чпоком, я вытаскиваю одну ногу. Затем вторую.

Осторожно ставлю туфли на резиновый коврик у порога. Они выглядят здесь абсолютно инородно.

Мои грязные туфельки тридцать пятого размера и рядом его огромные сапоги. Почему-то это зрелище заставляет слегка усмехнуться.

Делаю шаг вперёд. Босые ступни касаются гладких, ледяных досок пола.

Холод пробирает до костей, заставляя кожу покрыться мурашками. Это хоть немного, но отрезвляет.

Я здесь не на подиуме.

Я в логове зверя.

Собрав всю свою волю в кулак, выдыхаю и делаю ещё один шаг, переступая порог в жилую часть дома.

Это одна большая комната.

Просторная, с высоким потолком и светлыми окнами.

Слева — русская печь, занимающая чуть ли не четверть пространства. Справа — самодельный деревянный стол и пара лавок.

В дальнем углу — что-то вроде кровати, застеленной тёмно-синим с белыми полосками одеялом. И посреди всего этого — он.

Прям каменный век какой-то! Даже в деревне уже давно так не живут! А он? Он словно специально стал каким-то отшельником? Зачем? Что могло сподвигнуть некогда успешного адвоката приехать в Сибирскую глушь и остаться здесь?

Стрельцов стоит у окна, скрестив руки на груди. Он уже успел натянуть старую, выцветшую футболку цвета хаки, но это не делает его менее внушительным.

Он медленно оборачивается и смотрит на меня не с яростью, а с каким-то усталым недоумением, будто я — неразрешимая для него математическая задача.

- Ты что, оглохла? — его голос звучит уже чуть тише, но от этого не менее твёрдо.

Я смотрю ему прямо в глаза.

В них нет ни капли тепла.

Но я думаю вовсе о другом.

Я думаю о маленькой девочке в московской клинике. А ещё о профессоре Шильникове с его золотыми руками и гениальным умом.

О том, что только этот упрямый медведь может помочь профессору, и тогда Шильников спасёт мою Настю. О том, что от моего успеха зависит не только моя карьера, но и жизнь дочери.

Уговорю, — даю я себе безмолвную клятву. — Чего бы это ни стоило. Хоть на колени встану.

-Я не уйду, Иван Михайлович, — мой голос звучит на удивление ровно. — Вы можете запереть меня в чулане с пауками и мышами.

При упоминании пауков его бровь едва заметно дёргается.

- Ты боишься их? — в его тоне проскальзывает что-то похожее на интерес.

-Да… боюсь до ужаса, — честно признаю́сь я.

-Тогда тем более уходи.

Я качаю головой и делаю ещё один шаг по холодным половицам.

-Не могу. Выслушайте меня. Пожалуйста. Это не про деньги и не про славу. Это... это вопрос жизни и смерти.

Он молчит.

Просто смотрит на меня тяжёлым, давящим взглядом. В этом молчании больше смысла, чем в любых словах. Он взвешивает: выставить меня силой немедленно или всё-таки дать мне шанс надоесть ему до смерти своей болтовнёй.

Я пользуюсь этой паузой.

- Пять минут. Дайте мне всего пять минут вашего времени. Если после этого вы скажете нет — я уйду. Обещаю.

Стрельников долго смотрит на меня, и в его глазах я вижу внутреннюю борьбу.

Он не хочет меня слушать — я понимаю. Он хочет тишины и покоя. Но что-то в моих словах — то ли отчаяние в голосе, то ли упоминание о жизни и смерти — заставляет его едва заметно кивнуть.

- Пять минут, финтифлюшка, — наконец произносит он, указывая рукой на лавку у стола. — Садись. И говори по делу.

Я медленно опускаюсь на жёсткую деревянную лавку. Пальцы, сжимающие клатч, побелели. Пять минут. Всего пять минут, чтобы достучаться до этого каменного истукана.

Я выдыхаю, набираю в грудь побольше воздуха и начинаю говорить, стараясь из всех сил, чтобы голос не дрожал.

- Дело не в деньгах, Иван Михайлович. Хотя мой босс предлагает сумму, от которой у вас глаза на лоб полезут. Дело в человеке. В профессоре Шильникове.

Стрельцов издаёт короткий, сухой смешок, похожий на карканье ворона.

-Докторишка? Мне должно быть дело до какого-то доктора? Пусть он хоть трижды свят медицины. Мне глубоко плевать.

-Он не просто доктор! — я подаюсь вперёд, и мой голос словно булькает от отчаяния. — Он гений! Лучший детский кардиохирург в стране! Но его подставили. Подбросили запрещённые вещества или что-то в этом духе, я не знаю деталей... Теперь он под следствием. Ему запрещено оперировать. Его лицензия висит на волоске.

Я вижу, как его лицо каменеет ещё больше, если это вообще возможно. Он смотрит в окно, на тайгу, словно там интереснее, чем слушать мою сбивчивую речь.

- И что? — его тон ледяной. — Мне до него какое дело? Пусть твой докторишка сам разгребает свои проблемы. Я здесь живу своей жизнью. Прошлое осталось в прошлом. Будущего в Москве я не вижу! А к докторишкам у меня особая неприязнь!

- Вы не понимаете! — я почти срываюсь на крик. Слёзы начинают щипать глаза, но я моргаю, загоняя их обратно.

Нельзя ведь плакать. Нельзя показывать слабость перед этим медведем. — Его хотят посадить! А пока он под следствием, он не может оперировать! А он должен! Должен спасать жизни…

- Мне нет дела до каких-то там драм, — отрезает Стрельников, поворачиваясь ко мне спиной и делая вид, что разговор окончен.

Паника захлёстывает меня с головой. Я не могу уйти ни с чем. Я, конечно, могу вернуться и сказать боссу, что Стрельников отказался. Но… я не могу подвести мою Настю.

-Подождите! — я вскакиваю с лавки так резко, что сумочка падает на пол.

Наклоняюсь за ним и поднимаю трясущимися руками. — Вот! Смотрите! Смотрите же!

Дрожащими пальцами я рву молнию на сумке. Конверт с контрактом должен быть здесь... Он должен быть... Я дёргаю застрявший язычок с силой.

Клатч, наконец, поддаётся.

Я запускаю руку внутрь, нащупываю плотную бумагу конверта и дёргаюсь его на себя. Но вместе с конвертом из сумки вылетает и фотография.

Она плавно планирует на деревянный пол и ложится изображением вверх прямо у ног адвоката.

На фото — моя Настя.

Моя девочка улыбается, она ещё здорова… вернее её страшный диагноз ещё никак не проявил себя.

Она улыбается так широко и счастливо, как умеют улыбаться только дети, не знающие о боли и предательстве.

В комнате повисает оглушительная тишина. Я замираю, боясь поднять глаза. Я слышу только стук собственного сердца и этот жуткий момент истины.

Он молчит.

Долго молчит.

А я просто закрываю глаза.

Затем слышу шорох. Медленный звук шагов по половицам. Стрельников наклоняется и поднимает фотографию с пола.

- Кто это? — его голос звучит иначе. В нём больше нет насмешки или холода. В нём... интерес?

Я открываю глаза и смотрю на него.

Стрельников внимательно смотрит на снимок.

- Это моя дочь, — шепчу я, чувствуя, как предательская слеза всё-таки скатывается по щеке. — Её зовут Настя. И только профессор Шильников может её спасти.

Глава 4

Катя

Стрельников долго смотрит на фотографию.

Так долго, что я успеваю сосчитать все трещинки на тёмных, выскобленных досках пола.

Э-м-м-м…

Возможно, он излишне напряжён? Или мне просто кажется? В полумраке дома, где единственным источником света служит на данный момент окно, всё кажется нереальным.