Все замерли.
Я посмотрела на белую ткань. По углам были вышиты маленькие голубые цветы. Мать гладила их по вечерам, когда не могла уснуть.
Мелли, наша горничная, молча шагнула вперед, сдернула покрывало и бросила его на стул. Ее голос дрогнул, когда она сказала:
— Сняла…
Меня переложили на матрас. Пружины слабо скрипнули.
Старик велел принести таз с теплой водой, чистые простыни и ножницы. При слове «ножницы» мать побледнела и закатила глаза так, словно собирается упасть в обморок.
— Вы опять будете резать платье?
— То, что от него осталось.
— Но это анвийский бархат!
Лекарь устало потер переносицу. Пальцы у него были в желтых пятнах от алхимических реактивов.
— Мадам, его уже не наденут.
Мать посмотрела на меня. На мгновение мне показалось, что сейчас она поймет. Увидит не платье. Не пятна. Не уничтоженные деньги. Увидит меня.
Но ее взгляд скользнул ниже, туда, где тяжелый вишневый бархат был рассечен до самой талии, открывая неестественно бледную кожу.
— Из него еще можно было бы перешить жилет, — пробормотала она. — Или… или сделать вставки в платье… Рукава…
Лекарь отвернулся. Мелли накрыла меня простыней и помогла ему удалить остатки платья. Я смотрела в потолок. Над кроватью тянулась тонкая трещина. Она начиналась у люстры, изгибалась и исчезала возле стены. Похожая на высохшее русло реки.
Лекарь снова провел ладонями над моей спиной. Его магия была тяжелой, теплой, пахла озоном и нагретым медом. Но ниже пояса по-прежнему ничего не было. Только гулкая, ватная пустота.
— Здесь чувствуете? — спросил он с надеждой.
— Нет.
— А здесь? — надежда в его голосе таяла.
— Нет.
Он сжал мои пальцы.
— Руки?
— Чувствую, — прошептала я.
— Хорошо.
Судя по тому, как напряглись его челюсти, ничего хорошо не было.
Мать стояла возле окна и нетерпеливо скребла ногтем по стеклу. Цок. Цок. Цок.
— Сколько это еще продлится, доктор? — спросила она.
— Осмотр? Недолго, — прокашлялся доктор, снова осматривая мою спину.
— Я спрашиваю не об осмотре. Вы меня не слышите! Я с кем разговариваю!
В комнате стало тихо. Слышно было, как на кухне капает вода из плохо прикрытого крана.
Лекарь медленно выпрямился. Смахнул с рук слабое голубое свечение.
— Первые дни будут решающими, — произнес он после долгой паузы.
Я повернула голову. Что-то в шее хрустнуло.
— Что это значит? Я вас не понимаю! — воскликнула мать.
Он не смотрел на мать. Только на меня. В его глазах не было ни надежды, ни жалости. Только сухая, профессиональная констатация факта.
— Кости удалось срастить. Кровотечение остановлено. Но повреждены нервные и магические каналы позвоночника. Пока они не угасли окончательно, существует возможность их восстановить.
Внутри меня что-то дернулось. Слабое, судорожное движение.
— Значит, я смогу ходить? — прошептала я, сжимая руками покрывало.
Глава 5
— Я не стану обещать, — сглотнул доктор.
— Но… но ведь шанс есть? — едва слышно спросила я, чувствуя, как у меня дрожат губы от подступающих слез.
Старик помедлил.
— Есть.
Одно слово. Крошечное. Я уцепилась за него, как утопающий за край лодки.
— Что нужно делать? — шептала я, глядя на старика.
— Нужен сильный восстановитель. Не обычный лекарь. Специалист, который работает с повреждениями магических каналов. Возможно… потребуются целительные кристаллы, ежедневные процедуры и полный покой.
Мать перестала скрести по стеклу.
— И сколько это стоит? — спросила она на всю комнату.
Старик назвал сумму.
У меня перехватило дыхание. Воздух в комнате вдруг стал слишком густым. Мать коротко рассмеялась. Звук был сухим, как кашель.
— Это… это за все лечение? — сощурила глаза мать.
— Нет… Это… За первый курс. Обычно после него становится ясно, будет ли человек ходить или нет, — ответил лекарь.
— Это невозможно, — мать отвернулась к стене.
— Во дворцовом лечебном корпусе цены ниже, — заметил лекарь, но мать тут же испепелила его взглядом.
— Мы уже это обсуждали с вами, кажется.
— Вы отказались.
— Потому что не желаю превращать мою дочь в общественное зрелище! — гордо произнесла мать. — Мы не из тех, кто выставляет свое горе напоказ, сэр!
Старик посмотрел на меня.
— Через семь, самое большее десять дней восстановить каналы будет намного сложнее. Через несколько недель — почти невозможно.
— Почти? — переспросила я, чувствуя, как огонек надежды начинает неумолимо гаснуть.
— Иногда случаются чудеса. Магия тоже не стоит на месте, — заметил доктор.
Мать резко повернулась от окна.
— У нас нет таких денег.
Она произнесла это не сердито. Не с отчаянием. Просто. Так говорят о закрытом магазине или закончившемся сахаре. Факт, не заслуживающий долгого обсуждения.
— Я оставлю обезболивающее, — продолжил лекарь, доставая из сумки небольшой тёмный флакон. — Давать по пять капель. Не больше. Не пытаться сажать её. И немедленно отправить за мной, если поднимется жар. Хотя не должен. Сейчас ее жизни ничто не угрожает. Но обезболивающее нужно попить.
Мать взяла флакон и долго смотрела сквозь темное стекло на густую синюю жидкость.
— Оно дорогое? — спросила она, рассматривая в руках лекарство.
— Я не возьму денег, — заметил доктор, собираясь уходить.
— Я не просила милостыню! — возмутилась мать.
— А я её не предлагаю. Я предлагаю то, что может облегчить боль. На начальном этапе остаточная боль будет. Это нормально. Магия, которая сращивает кости, работает именно так, — пояснил доктор.
Он забрал сумку и подошел к кровати. Наклонился ко мне. От него пахло старой бумагой и горькими травами.
— Мне жаль, мисс Моллард. Не теряйте время.
Я едва заметно кивнула, чувствуя, как слезы подступили к глазам. Если я сейчас что-то скажу, то разревусь. А плакать я не хотела. Не сейчас.
Он ушел. Через несколько минут хлопнула входная дверь. Голоса стихли. В доме снова стало тихо. Так тихо, что звенело в ушах.
Мать стояла возле кровати, сложив руки на груди.
— Ты должна понимать, Флорис, что таких денег у нас нет, — строго произнесла она. — И не смотри на меня так!
Глава 6
— Я понимаю, — прошептала я, прикрывая глаза.
— После смерти отца осталось гораздо меньше, чем ты думаешь! — голос матери стал строже.
— Я знаю, — едва слышно ответила я.
— Нет, не знаешь. Ты никогда не интересовалась счетами.
Я хотела напомнить, что она никогда не позволяла мне их видеть. Но сил спорить не было. Боль в спине начинала просыпаться — тупая, ноющая, словно кто-то медленно вкручивал в позвонки ржавые шурупы.
— Я не обвиняю тебя, мама.
Она поджала губы.
— Звучит именно как обвинение. Хорошо. Значит, мы не станем возвращаться к этому разговору. Отдыхай.
Она поправила воротник платья и направилась к двери.
— Мама?
Она обернулась.
Мне вдруг стало страшно оставаться одной. Не из-за боли. Из-за того, что я не чувствовала собственного тела. Я была отрезана от себя.
— Ты… ты побудешь со мной?
На лице матери появилось почти детское замешательство. Она моргнула, словно пытаясь стряхнуть с ресниц неудобную мысль, и её взгляд стал растерянным, пустым.
— Сейчас? — переспросила она, и в этом вопросе не было участия, только недоумение от нарушения привычного ритма.
— Немного, — взмолилась я. Голос звучал чужим, тихим и хрупким, будто принадлежал кому-то другому. Я не любила просить. Более того, я ненавидела просить о таких вещах, но сейчас это мне казалось очень важным.
Мама инстинктивно взглянула на стену там, где раньше висели часы. Там теперь зияло светлое прямоугольное пятно, более чистое, чем окружающие обои. Она тут же отвела глаза, словно обожглась. Жест был автоматическим, выученным годами жизни в доме, который медленно рассыпался на части.
