После развода. Живи без нас! - Мара Алекс

– Марина! Я просила не называть так бабу Зину! – шиплю на дочку.

– Она и есть баба Яга, – усмехается Вадим, целуя меня в щёку по пути в спальню.

– Вот видишь, мам! Она точно баба Яга. У неё и клюка есть…

– Это потому что у бабы Зины больные ноги, поэтому ей трудно ходить…

– Нет! Ничего ей не трудно ходить! Ей нужна клюка, потому что она баба Яга! – как всегда заверяет меня дочка.

В этот раз я с ней не спорю. На самом деле Маришка права, Зина и есть баба Яга, и я очень надеюсь, что мы с дочкой никогда больше её не увидим. Но при этом уважаю то, что Вадим не оставляет тётю одну и с честью выполняет свой долг.

Только надеюсь, что лечение скоро сработает, и тогда Вадиму не придётся уезжать так часто.

Дочка уходит в свою комнату, а я захожу в спальню.

Вадим переодевается. Снимает шорты, и мой взгляд почти машинально скользит вниз – к его правому колену, где видны два широких, неровных шрама. Они всегда привлекают моё внимание. Не из-за своей формы или цвета, а из-за истории, которую несут. Следы неимоверной боли, физической и душевной, жутких разочарований и разрушенных жизненных планов.

– Это был самый впечатляющий футбол, который я когда-либо видела, – говорю, сдерживая улыбку. – Твои дворовые фанаты были просто в восторге.

Вадим фыркает – почти смех, но сдержанный, привычно сухой. Однако я знаю – ему нравится, когда дети вьются вокруг, когда кричат его имя, когда спорят, кто будет с ним в одной команде. Наш двор стал для него местом, где ожила его прошлая мечта.

Опускаюсь перед ним на колени и прижимаюсь губами к шрамам. Хочу действиями выразить то, что словами не всегда получается.

Это не только любовь. Это благодарность. За его терпение, за то, как он играет с Маришей и соседскими детьми, как меняет их жизнь к лучшему. За то, что остаётся добрым в мире, где доброта требует мужества.

Он смотрит на меня сверху вниз, хмурится, как будто мои действия для него слишком неожиданны, и он чувствует себя неловко. Однако по глазам вижу – он тронут. Смотрит на меня с непонятным волнением. Такое случается нередко, как будто иногда чувства застают его врасплох, и он не знает, что с собой делать. Обычно он ведёт себя сдержанно, порой даже слишком, но иногда мне кажется, что его вот-вот прорвёт, и тогда нас обоих захлестнёт с головой.

Мы не всегда говорим друг другу то, что нужно. Иногда забываем, иногда боимся быть слишком открытыми. Но в этот момент между нами нет ни стен, ни недосказанности. Только тишина, тепло и моё прикосновение – к его колену, к его памяти, к его сути.

– Мне надо в душ, – хрипло говорит Вадим и уходит, оставляя меня на коленях. Как будто смущается охвативших его чувств.

Через четверть часа он уже одет, с сумкой в руках. Подхватывает Маришку, подкидывает её в воздух и тормошит на прощание.

– Не уезжай к бабе Яге! – хнычет дочка. – Она тебя съест!

– Не бойся, не съест. У неё сломалось помело, и никто, кроме меня, не сможет его починить.

– Нет-нет! – Маришка трясёт головой. – Не доверяй ей! Как только починишь помело, она сразу накинется на тебя и съест! Р-р-ро-о! Чав-чав-чав! – Рыча, малышка прыгает вокруг Вадима.

Смеясь, мы с мужем обнимаемся.

Он смотрит на меня как-то странно. Долго, пристально.

Наверное, это из-за неловкого момента в спальне.

На секунду мне кажется, что сейчас он скажет что-то очень важное. Одной рукой он обнимает меня, другой подгребает к себе Маришку.

– Значит так, мои красавицы! Не ленитесь, тренируйтесь как следует. Чтобы к моему возвращению был значительный прогресс. Когда бьёте по мячу, сначала смотрите на цель, а потом – носок вперёд, ногу твёрдо, и не трусьте! Главное не сила, а направление удара!

Вадим целует меня в кончик носа, а я прячу разочарование за улыбкой.

8

Юля

– Пап, ты шутишь? Это какой по счёту шашлык?

Папа не смотрит на меня, продолжает щипцами переворачивать мясо на мангале. Дым струится вверх, пахнет жареным, специями и домом – вкусно, по-летнему.

Я стою на террасе, облокотившись на перила, босая, с бокалом лимонада в руке. На мне лёгкое платье, волосы пахнут дымом и солнцем. Настроение светлое и лёгкое, как небесная гладь.

Папа в своём любимом фартуке с надписью "Главный по мясу". У него сосредоточенное лицо и прищур от жара – как всегда, когда он занят важнейшей миссией накормить всех до отвала.

– Пока сделали пятьдесят шашлыков, – отвечает он и переворачивает шампур. – Но сейчас ещё будут стейки.

Оторопело смотрю на него. Кажется, я ослышалась.

– Пятьдесят?! Кто это всё съест?!

– Мы, – хмыкает. – Юля, ты каждый раз удивляешься, а потом мы всё съедаем.

– Ага, а потом каждый раз жалуемся, что лопнем, и обещаем друг другу, что больше не будем так наедаться.

Из сада доносится весёлый смех мамы и Нади – жены моего старшего брата Арика. Они раскладывают нарезку и закрывают прозрачной плёнкой, против насекомых. Похожи не на свекровь с невесткой, а на лучших подруг, – всегда хлопочут вместе, и всё делают в четыре руки.

На большом столе под зонтом – вазы с черешней, салаты, нарезки, тёплый хлеб в корзинке, пирог с абрикосами. Всё это смотрится как иллюстрация к слову "уют".

– Тебе когда-нибудь приходило в голову, что мы – семейство жутких обжор? – спрашиваю, усмехаясь.

– А то! – отвечает папа. – Еда – это своего рода культ. Поверь мне, дорогая: грехи не настолько плохи, насколько нас уверяют. Позови Вадима, он маринует курицу. Пусть приносит.

– А курица-то зачем?

– Твоя мать решила, что с сегодняшнего дня ест только курицу.

Я смеюсь. Ну да, мама как всегда в своём репертуаре. Каждый месяц у неё новое открытие: то вегетарианство, то кето, теперь ест только курицу. Через неделю это будет рыба, потом бобовые, злаки, молочные коктейли, потом ещё что-нибудь. За ней не успеваешь. Но мы поддерживаем её, конечно, хотя и не без шуток.

В саду суета – дети Арика и Паши, моих старших братьев, гоняются друг за другом с мыльными пузырями и визжат от восторга. Шестеро уже: от двух до девяти лет. И все, как один, с папиными глазами – серо-зелёными, внимательными. На заднем плане – батут, качели, гамаки между деревьев.

Детский рай.

Трава мягкая, зелёная, пахнет июльским теплом.

Родительский дом добротный, солидный, похожий на старые русские усадьбы. Настоящий семейный дом, в который хочется возвращаться. Деревянный, с высокими окнами, верандой, длинными тенями от деревьев и запахом сирени. Дом детства. Дом, где у каждого есть своё место – и своё одеяло, и чашка, и история. Где стены помнят, как я воровала варенье, а Арик с Пашей устраивали войнушки на чердаке и доводили маму до крика.

Я спускаюсь по ступенькам, босиком, зову.

– Вадим! Тащи курицу, пока папа не ушёл в отрыв! А то у нас мяса не хватает! Срочно! Вообще нет мяса! Умрём от голода сегодня!

Со всех сторон сада раздаётся смех.

Появляется Вадим с бутылкой соуса в руках, притворяется, что паникует по поводу нехватки мяса. Обнимает меня за талию и чмокает в нос.

Он быстро влился в нашу семью, хотя поначалу терялся от масштабов – слишком много людей, слишком много разговоров одновременно. Но теперь привык – сам шутит в стиле папы и спорит с моими братьями о рецептах соусов.

Слышен звон бокалов, кто-то включает музыку – старые песни, под которые мама с папой когда-то танцевали на свадьбе. Дети пляшут, катаются кубарем по траве, собака Арика норовит что-то стащить со стола, кто-то что-то проливает, мама строго требует не бегать по грядкам, и всё это – жизнь. Теплая, громкая, щедрая.

Я осматриваюсь. Большой дом, густая зелень сада, дым от мангала, гул голосов, запах еды и много-много любви.

И вот в этом – счастье. Настоящее.

Пока Вадим занят курицей, я помогаю папе отнести шашлыки в дом. Кладём их в тёплую духовку, чтобы не остыли.

– Вадим какой-то подавленный сегодня, – говорит папа, бросая на меня косой взгляд.