Развод. (Не) просто бывшие - Грасс Елена

— Ну как же, не изменится. Надо будет разменивать квартиру. Я же не для твоей пассии проходила все эти круги мучений с ремонтом. Кстати, не надейся, что я не буду за неё бороться. Буду. С гордо поднятой головой и голой задницей уходить не планирую.

— Яна, прекрати! — цедит сквозь зубы в злости. — Я не собираюсь с тобой воевать!

— Жизнь покажет. Кто же его знает, что тебе твоя краля ночью нашепчет. Ночная кукушка перекукует любую.

— У меня всегда и на всё было своё мнение. Я считаю, что так и должно быть у мужчины.

— Да, но почему тогда статистика печальная при разводах?

— И какая же она? — хмыкает.

— Обычно самая сложная работа и испытания достаются именно жене, а сливки на ложке несут любовнице. У вас, бизнесменов, добившихся успеха вроде так положено.

— Какая же ты язва.

Влад поворачивается к своей тарелке, которую я не успела убрать, и начинает ковырять вилкой в салате.

— Что ты так ищешь? Если невкусно, не ешь. И вообще, зачем ты жуёшь этот салат, если ты всегда любил мясо.

— Не хочу ничего, — нервно отбрасывает от себя вилку и отодвигает тарелку.

— А раз не хочешь, значит, дверь там, — говорю слова, которые даются мне с большим трудом.

Но их нужно сказать. Сохранить гордость, лицо, осанку.

Если он всё равно собрался уйти, пусть видит, что его провожают так, словно он не представляет больше для своей семьи никакой ценности.

Пусть не только мне будет больно, но и ему.

Глава 5

Мой муж не двигается с места. Сидит и смотрит в одну точку.

— Ты уйдёшь наконец или нет?

— Яна, зачем ты так, — накрывает голову руками. — Я не хочу быть врагами. Не хочу, чтобы наши дети ненавидели меня.

— А чего ты ожидал? Что я сяду, поплачу, утру слёзы и приму твою измену?

— Нет. Я прекрасно понимал, что ты подашь на развод. Но можно же сделать всё как-то по-человечески, что ли.

— Будем дружить семьями, — вероятно, у него такое представление о человечности. В этом у меня с ним взгляды категорически не совпадают. — Влад, что не так? Ты же сам предпочёл быть честным. Я отвечаю тебе тем же. И сейчас тоже говорю честно: очень надеюсь, что наша будущая встреча состоится теперь только в суде, когда будем расторгать брак и разбираться с имуществом.

Влад, наконец-то понимая, что разговор окончен, тяжело вздыхает и лезет в карман брюк, чтобы достать ключи от квартиры.

Хочет что-то ещё мне сказать, но наш разговор прививает звонок телефона. Звонит моя мама.

А я ведь так ждала её звонка несколько минут назад!

— Алло, мам, да?

— Что с голосом?

— А что с ним?

— Ты какая-то… странная.

— Нормальная. Голова просто болит. Так долго у плиты сегодня стояла. Устала, надышалась разными запахами.

— Ты не беременная, случайно? — хихикает моя мама. Только мне совсем несмешно.

— Нет. Больше в планах детей у меня не предвидеться.

— А у кого предвидеться? — я говорю глупость, а мама цепляется за неё.

Хотя, почему глупость? Наверняка, чтобы привязать моего муженька покрепче, и выдоить посильнее, его пассия сделает всё, чтобы забеременеть от него. Так что вполне возможно, и родят себе ещё сыночка или доченьку.

— Внуки, мам. Я о них, — сразу же выкручиваюсь. — Мам, я хотела тебе позвонить, но не успела. Кино отменяется.

— Почему? — спрашивает удивлённо, но сейчас я не знаю, что ей ответить.

Не правду же ей говорить? По крайней мере, точно не сейчас.

Влад замер и смотрит на меня. Конечно, он понимает, что я в итоге скажу правду маме, но, видимо, не хочет присутствовать при этом.

— Дети не хотят идти в кино. Передумали. А заставлять не хочу. — Мне приходится обманывать маму, потому что сейчас я не вынесу её причитаний.

— Но ты же хотела устроить романтический ужин с Владом?

— Передумала.

— Ясно.

Прощаюсь с мамой, сбрасываю звонок, я снова поднимаю глаза на своего мужа.

— Ты уйдёшь или нет?

— Это ключи от нашей квартиры, — показывает глазами на связку ключей, которая лежит недалеко от меня. — Я оставлю квартиру вам. А мне она не нужна. Я обещаю, что буду помогать и платить алименты. Я обеспечу тебя и наших детей.

— Меня точно не надо, — смеюсь ему в лицо. — Я трудоспособна. А детям тебе осталось платить совсем немножко. — Через два года им будет по восемнадцать. В принципе, довольно недолгий срок.

— Если нужно, я буду поддерживать их и дальше.

— Хорошо. Делай как хочешь. А теперь уходи.

Делаю шаг к двери на выход из комнаты и тут же замираю.

Застываю с тарелками в руках и не могу вымолвить ни слова. Передо мной стоит Есения.

— Сколько ей лет? — тихо спрашивает наша дочь Влада.

Глядя на её расстроенное, растерянное и разочарованное лицо, я понимаю, что она слышала наш разговор.

Сначала и до конца или только его окончание — не имеет значения. Наша дочь поняла главное.

Влад смотрит сначала на Есению, потом на меня. Видимо, ждёт, что я начну что-то говорить, но я молчу.

Сам вляпался, сам и объясняйся. Расскажи любимый папа своей дочке, о чём мы говорили с тобой эти несколько минут.

— Что ты здесь делаешь? Из каких пор ты послушаешь наш разговор? — единственное, что выдавливает из себя Влад, грозно глядя на Есению.

Лучшая защита – это нападение. Пусть даже на собственную дочь.

— Папа, просто скажи, сколько ей лет... — продолжают настаивать Есения, смахивая слёзы.

— Какая разница, сколько ей лет? Это вообще не твоё дело!

— Как это не моё, если мы одна семья. Мама всегда так говорит! Кроме того, я очень надеюсь, что она хотя бы мамина ровесница, а двадцатилетняя студентка?

— Не смей так со мной разговаривать! — басит Влад.

— Еся, успокойся, — едва шевеля губами прошу дочь. — И хватит здесь орать, — теперь говорю мужу. Если собрался уходить, уходи. А на дочь нечего срываться!

— Яна, мы недоговорили! Я хотел бы обсудить кое-какие вопросы. Есения, пожалуйста, уйди!

Дочь смотрит на меня и ждёт моего решения. Но в данный момент единственное, что я хочу — это, чтобы он ушёл.

Главное он уже сказал. Остальное нужно отложить. Переспать с мыслью, что как прежде уже не будет.

А ещё принять новую реальность.

Кроме того, я хочу уже, наконец, скинуть себя это платье и снять макияж с лица. Мой образ мне сейчас кажется невыносимо тяжёлым.

Я мало крашусь, а сегодня на моём лице довольно много косметики.

— Сень, собирай тарелки, — даю понять, что разговор окончен. — Я пойду умоюсь.

Дочь, больше не поворачивая лица в сторону отца, молча начинает собирать со стола посуду.

Звон тарелок звучит в тишине оглушительно, каждый стук вилки и ножа о керамику отдаётся в висках.

Я смотрю на свою дочь, такую потерянную, растерявшуюся, и мне хочется подойти и обнять её.

Прижать к себе, сказать, что всё будет хорошо. Что мы со всем справимся.

Но прежде всего извиниться за этот неожиданно сломанный мир.

Мир, в котором совсем недавно было столько счастья, тепла, надежд.

Мир, в котором мы были уверены в друг друге и нашей семье.

Я понимаю, что мне сейчас нужно поддержать её, но слова застряли в горле.

Мне ведь и самой сейчас ох как нелегко.

Кто меня утешит? Есения? Мама? Нет. Такой груз я на родных не повешу. Я должна справиться сама.

А потому буду улыбаться, даже если выть хочется.

Разворачиваюсь и прохожу мимо Влада, который всё так же сидит посреди комнаты, уставившись в одну точку.

Есения тоже проходит мимо него с руками, полными тарелок, не поднимая головы.

Слышу, как включает воду и начинает мыть посуду.

Андрей на мою удачу из комнаты даже не вышел. Вероятно, сидит в своих играх, надев наушники и наш мир для него не существует.

Пока я пытаюсь скрыться, коридор до спальни кажется мне бесконечным.

Как только оказываюсь в комнате, закрываю дверь на замок.

Наконец-то позволяю слезам вырваться наружу. Сначала из меня вырывается первый сдавленный всхлип, следом второй, а затем прорывается поток слёз.