Измена. Не могу тебя отпустить - Колоскова Галина

Личный препарат в операционной? Это нарушение всех правил! И он почти попал в систему моей пациентки.

— Убрать это, — приказываю строго. — Использовать только стандартный, проверенный. И продолжить наблюдение за температурой.

Атмосфера в операционной наэлектризована. Петрова вот-вот расплачется. Катерина делает вид, что ничего не произошло. А я понимаю — это была ловушка. Не сработавшая. Они хотели вколоть пациентке нечто, что вызовет настоящую, уже не сфальсифицированную лихорадку или другую реакцию. Чтобы сорвать операцию по-настоящему! И виноватой бы оказалась я — как хирург, продолжавший операцию на фоне «невыясненной гипертермии».

Возвращаюсь к работе. Руки обрели стальную твёрдость. Теперь я знаю наверняка. Меня хотят убрать не только, как хирурга, но и из клиники, с прицелом лишить врачебной лицензии!

Завершаю установку протеза. Всё идеально. Температура у оперируемой начинает снижаться сама собой, как только я накладываю последний шов. Значит причина была не в пациентке.

— Операция завершена, — объявляю я. — Переводим в палату пробуждения.

Выхожу из операционной. За мной, как тень, выходит Дмитрий из галереи. Мы в предоперационной.

— Вы видели? — спрашиваю, срывая шапочку.

— Видел. И кое-что ещё. Пока ты работала, Петрова куда-то выходила. Вернулась бледная. Я послал свою знакомую медсестру проследить. Она пошла в ординаторскую анестезиологов. И через минуту оттуда вышла Катерина. Мрачная.

— Значит, они советовались, — киваю я. — План «А» провалился. Интересно, есть ли план «Б»?

В этот момент дверь распахивается. Врывается главная операционная сестра. Её лицо — маска гнева.

— Ольга Викторовна! Идите быстро! В палате пробуждения беда с вашей Широковой!

Холодная волна страха пробегает по спине. Я бегу. Дмитрий — за мной.

В палате пробуждения суматоха. Нина Леонидовна лежит с испуганным лицом. Возле неё суетятся медсестры. И стоит… Алексей! Хотя его здесь не должно быть.

— Что случилось? — влетаю я в палату.

— Тревожная кнопка, — коротко говорит он. — Пациентка проснулась, попыталась пошевелиться, и у неё началась сильнейшая тахикардия, чуть не до криза. Сейчас купировали.

Я подхожу к мониторам. Да, на записи виден резкий скачок пульса до 150. Сейчас он ровный, 90. Я смотрю на Нину Леонидовну.

— Что вы почувствовали?

— Проснулась… и такое чувство, будто сердце выпрыгнуть хочет… и паника, дикая паника… — она плачет.

Паника после наркоза? Возможно. Но в сочетании с тахикардией… Я смотрю на капельницу. Стандартный раствор. Но…

— Кто ставил систему после операции? — спрашиваю у медсестры.

— Я, — выходит вперёд Петрова. Она бледная как мел. — Всё как положено…

— А перед подключением проверяла раствор? Не было ли в нём пузырьков, необычного цвета?

— Н-нет… Вроде нет…

Подхожу к стойке с капельницей, осторожно беру в руки пакет с физраствором. Присматриваюсь. У порта для введения лекарств, крошечный, почти невидимый след. Как будто туда вводили шприц. Не знаю, права я или нет. Действую методами мерзавки.

Медленно поворачиваюсь к Катерине, только что зашедшей в палату.

— Катерина Андреевна, я отправлю пакет с раствором на токсикологический анализ. А так же весь «парацетамол», что был в операционной. И принесите сюда историю болезни. Я хочу видеть ВСЕ назначения, сделанные вами и вашей ассистенткой за последние сутки.

В палате повисает мёртвая тишина. Все понимают, что происходит. С лица Катерины слетает маска спокойствия. Оно перекошено злостью.

— Вы что, обвиняете меня? — её голос дрожит от деланного негодования.

— Я требую расследования! — говорю ледяным тоном. — Потому что моя пациентка только что перенесла необъяснимый кардиологический криз. И я нашла следы вмешательства в её инфузионную систему. Это уже не моя паранойя, Катерина. Это уголовное дело!

— Не много ли вы на себя берёте?

— Ровно столько, что смогу унести!

Глаза змеи шарят по лицам в поиске поддержки. Она знает, что, если анализ что-то покажет, её карьере конец. Петрова делает шаг к двери, останавливаю её возгласом:

— Если выяснится, что вы сделали это, хоть и по приказу, вся вина ляжет на вас. Вы исполнитель. Но в любом случае, не хочу больше видеть вас на моих операциях! Никогда, слышите! Безмозглым марионеткам, как вы, в медицине нечего делать!

Алексей удивлённо переводит взгляд с одного лица на другое. С жалостью смотрит на разревевшуюся Петрову.

— Ольга Викторовна, напрасно вы так. Ещё ничего не ясно… — «Миротворец» опять встаёт не на мою сторону!

Сжимаю зубы до скрежета. Рука чешется который день в желании залепить ему пощёчину. Отвечаю, с трудом сдерживая эмоции:

— Если вам что-то не ясно, то мне всё понятно. Я высказала своё мнение. Окажусь неправой, извинюсь за слова, но, слава Богу, мне не придётся приносить соболезнования родственникам пациентки. В отличие от анестезиолога, я провела операцию на высочайшем уровне!

Выхожу из палаты, ощущая на спине ненавистные взгляды. Плевать! Пусть ненавидят меня и знают, что я им не по зубам.

Глава 7

Утром после субботней разборки я сижу в кабинете и буквально чувствую через стену на себе взгляды. Весть о том, что я послала Катерину к чёрту через голову Алексея, разлетелась мгновенно. Хирург распекает анестезиолога и заведующего отделением кардиохирургии на глазах у персонала. Даже его жене такое непозволительно. Теперь меня обсуждают не как жертву измены, а как «стерву, готовую рвать и метать». Впрочем, это даже лучше. Страх — неплохая замена уважению. По крайней мере, от меня отстали с глупыми соболезнующими вопросами и сочувствующими взглядами.

Но работа не ждёт. У меня на руках — рентгеновский снимок со сложным случаем. Пожилая женщина, Вера Степановна Милонова, падение в гололёд. Сложный, оскольчатый перелом лучевой кости в «типичном месте», но со смещением, которое никак не желает фиксироваться обычной гипсовой повязкой. Кость хрупкая, остеопороз. Каждое движение — риск нового смещения. Нужно думать об операции с использованием специальной металлической конструкции. Но какой метод выбрать? Классическая пластина может не прижиться, давить. А мне хочется дать ей шанс на быстрое восстановление, чтобы женщина могла хоть как-то себя обслуживать.

Перебираю распечатки статей, учебники. Всё не то. Всё устаревшие или слишком рискованные методы. Откидываюсь на спинку стула, закрываю глаза. Усталость давит виски. Нужно верное решение, а я его не вижу.

Решаю пойти на обход, чтобы отвлечься. Возвращаюсь через час. Сажусь за стол — и сразу замечаю, что папки в ящике сдвинуты. А сверху, на самом виду, лежит стопка свежих, только что распечатанных листов.

Настораживаюсь. Кто мог зайти? Я медленно вытаскиваю листы.

Статья. На английском. Из последнего номера специализированного журнала. Громкий заголовок бросается в глаза.

У меня перехватывает дыхание. Это именно то, над чем я билась. Быстро пролистываю. Графики, схемы, фотографии этапов операции. Детальное описание техники. Результаты: штифт даёт меньше осложнений, раннюю мобилизацию, лучшую функциональность. Именно то, что нужно моей Вере Степановне.

Кто? Оглядываю кабинет, словно таинственный визитёр до сих пор находится в комнате. Вопросы взрывают мозг. Кто знает о предстоящей операции и думает так же, как я? Кто мог это подбросить конспект с решением? На первой странице нет ни пометок, ни имён. Только аккуратный чёрный шрифт.

Поднимаю глаза и смотрю на дверь. Она прикрыта. В коридоре слышны шаги, голоса. Кто-то из санитаров провозит мимо каталку. Это сделал кто-то, кто слышал, как я сегодня утром на планёрке кратко докладывала об этом случае. Высококвалифицированный врач, имеющий доступ к свежим зарубежным журналам, хорошо владеющий английский языком. И кто… хочет помочь, не афишируя этого.

В голове возникает только одно имя. Хирург Дмитрий Орлов. Он был на той планёрке. Молча слушал, кивал. Он сам «ходячий архив» новых методик. И он тот, кто неделю назад поддержал меня на консилиуме сухими, профессиональными аргументами. А в субботу следил за моей операцией. Пусть фыркает через губу при общении, но уверена, я зацепила его желанием вводить новые методы и отсутствием боязни рискованных операций. Я не статист. И в клинике есть ещё такие, как я.