От этих слов у меня в груди все сжимается, разжимается, бурлит. Даже становится трудно дышать.
— Упустить? — повторяю я, и в голосе слышится смесь моих противоречивых чувств. — Я что, убегаю? Я работаю в больнице. Я заведующая. Куда я денусь?
— В другую жизнь, — говорит он просто. — К другому человеку. К тому, кто окажется умнее и проворнее, и не станет ждать, пока его сердце взорвется, чтобы понять очевидное.
— Какое очевидное? — шепчу я, уже почти беззвучно, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Что мы нужны друг другу, — говорит он, и его голос впервые за весь разговор дает трещину. В нем появляется что-то хрупкое, уязвимое. — Что мы люди, с которыми всегда будешь знать, что за спиной надежный тыл, которые не предадут, которые поймут. Люба, вы мне дороги, и с вами я хочу прожить всю жизнь.
Отворачиваю голову к окну, чтобы он не увидел, как дрожат мои губы, как на глаза наворачиваются предательские, дурацкие слезы.
Смотрю на первые проблески света в окнах напротив, на темный силуэт собора вдалеке, но толком ничего не вижу. Мир плывет перед глазами.
— Подумайте над моими словами, — говорит генерал наконец. И в этой фразе — не приказ, а… предложение о капитуляции.
В этот момент я с пугающей, ослепительной ясностью понимаю, что он абсолютно прав.
Мы — гармонично подходим друг к другу. Пусть не для вздохов при луне и романтических стихов в день Святого Валентина. Мы слишком взрослые и покоцанные для этого.
И даже не для временного перемирия или тихой, суровой дружбы пострадавших, а для того, чтобы в чужом, израненном взгляде увидеть отражение собственной боли и понять — ты не один, что ты нужен.
Мы — два острова в одном штормовом море. И между нами уже есть этот хрупкий, невидимый мост из разрядов статического электричества, из ночных разговоров в полутьме, из молчаливого понимания пережитой боли друг друга.
Мой генерал предлагает надежный союз, братство по оружию, надежный тыл, и я, глядя в его стальные, ждущие ответа глаза, понимаю, что устала быть крепостью. Устала держать оборону в одиночку. Устала от мысли, что впереди — только работа и пустота. Мне, как любой женщине, хочется тепла и уюта, но не с кем попало, а именно с взрослым, цельным человеком, разделяющим твои взгляды.
— Да… — выдыхаю я, и это слово звучит как выстрел в тишине.
В его глазах мелькает что-то похожее на глубокое, беззвучное удовлетворение, но не победу, не триумф, а… радость от того, что его предложение принято, что он не ошибся во мне, что мы — на одной стороне баррикады, и вместе победим любые трудности.
Самойлов не обнимает меня и не целует. Наверное, правда, здесь не место и не время. Он просто стоит и смотрит.
Но как смотрит! В его взгляде не только обещание простой, мужской, солдатской надежности и верности, в нем гораздо больше. Я буквально расцветаю от этого взгляда, парю, чувствую себя единственной женщиной на земле, нужной именно этому мужчине. И этого мне более чем достаточно.
— Теперь идите, — говорю я, и голос мой снова обретает твердость. — Тихий час еще не закончился. Нужно соблюдать режим.
Он поворачивается и уходит. Так же тихо, как и пришел, по привычке беззвучно закрывая дверь.
Я остаюсь сидеть за своим столом, глядя и не видя картинку за окном. В груди все еще царит хаос, но в тоже время я чувствую странное, непривычное спокойствие. Как после долгого боя, когда наконец заключено перемирие. Как если ты знаешь, что война еще не окончена, но у тебя есть передышка, есть союзник, есть тыл и силы победить.
«С двадцать третьим февраля, товарищ генерал», — шепчу я свою незабываемую фразу про себя, и теперь она звучит не как насмешка, а как начало чего-то хорошего, как дата нового договора между двумя генералами, вышедшими в отставку с поля прежних битв, но еще не сложившими оружие.
Просто теперь — оно направлено не друг против друга, а против общих врагов.
Эпилог
Четыре года спустя.
Просыпаюсь от того, что в лицо тычется что-то мокрое и требовательное. Открываю глаза и встречаюсь с двумя огромными, серыми, совершенно счастливыми глазищами.
— С двадцать третьим февраля, товарищ генерал, — вопит мой личный командир партизанского отряда, восседая на моей грудной клетке. В одной руке у него пластмассовый молоток из детского набора инструментов, в другой — замызганный заяц с оторванным ухом.
— Самойлов-младший, — говорю я строго, старательно пытаясь сохранить генеральскую суровость. — Что за нападение на спящего командующего?
— Дядя Женя сказал — будить! — заявляет сын тоном, не терпящим возражений, и влепляет мне мокрым носом куда-то в подбородок. — Папа, с праздником!
Дядя Женя — это Евгений Валентинович, мой старший брат, который гостит у нас вторую неделю, ожидая, когда его жена отойдет от его очередного косяка, и стал самым преданным сообщником моей жены во всех домашних диверсиях.
— Дядя Женя у меня сегодня будет иметь отдельный, очень личный разговор, — сообщаю я сыну по секрету, сажая его повыше, на грудь. Тяжелый уже, три года. Вес — как у хорошей гири и характер, прости господи, как у меня. Упрямый, требовательный, и только когда улыбается, становится похож на мать, и у меня все внутри разжимается, отпускает и тает.
Люба стоит в дверях спальни, скрестив руки на груди, и смотрит на нас.
Когда она пришла?
Я даже не заметил.
Лазутчица. С любовью прохожусь по ней глазами.
На жене мой старый, выцветший армейский свитер, который она безнадежно присвоила еще в первую нашу совместную зиму. Волосы распущены, падают на плечи, в утреннем свете отливают золотом.
— Вырастила диверсанта, — говорю я ей, кивая на Мишку.
— Тактическая хитрость, товарищ генерал, — отвечает она, и в уголках ее губ прячется та самая улыбка, ради которой я, кажется, готов рыть землю носом. — С праздником, кстати. С двадцать третьим февраля, товарищ генерал.
— Спасибо, — говорю я и чувствую, как глупая, мальчишеская улыбка расползается по лицу. Четыре года назад я в подобной пижаме стоял перед ней и лопотал что-то о «коалиции пострадавших».
Идиот.
Как она вообще согласилась стать моей женой?
Такая женщина.
Генеральша! Не меньше!
Самойлов-младший, насидевшись на моей груди, сползает на пол и шустро устремляется к двери.
— Он открыл кран, — констатирует Люба будничным тоном спустя несколько секунд, не меняя позы.
— Пусть, — отмахиваюсь я. — Тренирует мелкую моторику. Вода холодная?
— Горячая.
— Значит, учится терморегуляции.
Она смеется. Этот смех — низкий, чуть хрипловатый — до сих пор будоражит. Она видит мой загоревшийся взгляд и произносит, подходя ближе.
— Ты безнадежен.
Киваю. Согласен с ней безоговорочно.
Люба садится на край кровати, и я перехватываю ее руку, сжимаю пальцы.
— Безнадежен, — повторяю я. — Но ты же знала, на что шла.
— Знала, — кивает она серьезно, но в глазах искрятся смешинки.
— Тогда принимай меня таким, какой я есть.
— А я и принимаю.
Таращусь на жену.
— Ты чего такая покладистая сегодня? Мне кардиолог рекомендовал избегать стрессов и волнений. А ты...
— А я?
— А ты — ходячий сердечный приступ, — выдаю ей.
— Это почему?
— Потому что я волнуюсь.
— Тогда все в порядке, нет повода волноваться.
Я подношу ее руку к губам, целую в запястье, туда, где бьется синяя жилка. Пульс у нее ровный, спокойный. Мой пульс рядом с ней тоже пришел в норму. Давление теперь почти сто двадцать на восемьдесят. Кардиолог разводит руками и говорит: «Чудеса, Георгий Валентинович».
А я знаю, что это не чудеса, это она — моя любимая жена, доктор Самойлова, заведующая терапевтическим отделением.
Из ванной доносится странный шум.
— Потоп, — констатирует Люба, не двигаясь с места.
— Думаешь, опять затопили, — уточняю я. — Надо вызывать подмогу.
