Ты ко мне вернешься, жена (СИ) - Кац Мария

— Молчи, — шиплю, чувствуя подступающую ярость, потому что он прав в некоторых деталях. Новая квартира. Шубы. Отдых. Все это были попытками загладить свою вину за каждую мою командировку, за каждую ночь кошмаров, которые пугали её. Я пытался откупиться, а он это видел.

Он поворачивается, глядя в пустой, уходящий вдаль коридор, будто обращаясь к призракам своего прошлого.

— Я всегда знал, что из этой твоей авантюры ничего путного не выйдет. Жениться на первой попавшейся, да ещё и на двенадцать лет моложе. Где тут логика? Где разум? Жена — это тыл, надежность, дом. Твоя мать, когда я был в Афгане, одна с двумя детьми и матерью в инвалидном кресле управлялась. Письма писала, молилась, верила. А не собирала чемоданы при первых же трудностях. Какой из молодой девчонки тыл? Хорошая жена не бросит мужа, который её на руках носит. Если только… у неё на примете кто-то не появился. Кто-то, кто оказался ближе и доступнее.

Разрушительная и горькая ярость закипает внутри. Он бьет в самые больные, самые незащищенные места. Все те сомнения, что я гнал от себя, все страхи, которые шептало мне подсознание эти три дня, теперь выстраиваются в уродливую, но до жути логичную картину: её испуг, когда я пытался её обнять, её побег, её молчание. Игорь, всегда такой осведомлённый, всегда такой… полезный.

— Я сказал — заканчивай, — произношу сквозь стиснутые зубы, сжимаю до характерного хруста кулаки.

— И что ты сделаешь? — отец смотрит на мои кулаки с холодным презрением. — Ударишь отца в больнице? Пойдёшь искать Игоря, чтобы с ним разобраться? А потом что? Ее захочешь вернуть? Очередная бизнес-сделка, новая квартира, драгоценности, люксовый отдых на островах? А она даже родить тебе не может.

На лице отца всё та же холодность. Он с самого начала предсказывал крах. Он — человек системы, долга, проверенных временем истин. С детства нам с братом говорил: женщина, которую берешь в жены, должна быть проверенным человеком. А я выбрал совсем молодую восемнадцатилетнюю девчонку, для которой создал все условия.

— Как знаешь, — пожимает он плечами. — Но запомни: я тебя предупреждал. Говорил — не смешивай личное с профессиональным. Говорил — выбрось дурь из головы. И самое главное — никогда не делай женщину своим смыслом. Смыслом была служба. Смыслом может быть дело. Женщина — это спутник. Ты сам выбрал этот путь. Сам. Так что сейчас нечего страдать.

Он резко разворачивается, скрываясь в палате у мамы, оставляя меня в одиночестве.

В ушах звенит тишина, прерываемая лишь гулом больницы и ядовитыми словами отца, которые теперь отравляют всё внутри.

“С твоим же другом”.

Телефон в руке вибрирует несколько секунд, оставляя пропущенный вызов от Игоря, а следом сообщение:

“Марат, ты где? Надо поговорить. Касательно Олеси. Не тяни”.

Глава 9

Олеся

За три недели, что я провела в небольшой квартире брата, в которой пахнет старой мебелью, дешёвым кофе и тишиной — той самой, что не режут материнские упрёки, — я стала понемногу успокаиваться. Я выдохнула, стараясь хоть немного забыться, раствориться в этой серой, но предсказуемой рутине.

Каждый день я по привычке готовлю ужин, прислушиваясь, как за стеной возится соседский ребёнок. Его смех звучит беззаботно и чисто. Совсем скоро и у меня... Я кладу руку на ещё плоский живот, пытаясь представить, каким будет мой малыш.

Дверь открывается с привычным скрипом ровно в шесть вечера.

— Я дома! — голос брата звучит уставше, но с теплотой, разносится по маленькой прихожей. — Ооо, пахнет отлично! Картошечка? — он появляется на пороге кухни, и в его глазах я вижу ту самую заботу, с которой он защищал меня в детстве. — Как дела, сестрёнка? Как там мой будущий племянник? Или всё же племянница?

— Всё в порядке, — отвечаю, помешивая суп. — Ходила сегодня в консультацию. Врач говорит, всё стабильно. Угрозы нет, — не добавляю, что врач также велел избегать стрессов. Словно это возможно в моей ситуации.

— Это главное, — Дима садится за стол, смотрит на меня внимательно. Слишком внимательно. — А… как ты? В смысле, морально?

Я отворачиваюсь к плите, делая вид, что проверяю готовность, хотя на самом деле просто прячу лицо. Я не хочу, чтобы он видел мое настоящее состояние.

— Ничего. Держусь, — говорю я, и сама слышу, насколько этот ответ звучит шаблонно и пусто. Если бы кто-то другой был напротив меня, то это бы еще сошло за ответ, но передо мной Дмка, человек, который с детства видел меня настоящую.

— Олесь, — его голос становится серьёзным, и я уже знаю, к чему он ведёт разговор. Он отодвигает тарелку с горячим супом, к которому даже не притронулся. — Так больше не может продолжаться. Ты не можешь вечно прятаться здесь. Ты либо подаёшь на развод, либо… пытаешься наладить отношения. Но сидеть в подвешенном состоянии — это худший из всех доступных вариантов. Ты сама себя изнутри съедаешь. И не отрицай этого. Я слишком хорошо тебя знаю, сестрёнка. Помнишь, как в детстве, когда у тебя что-то болело, ты молчала до последнего, пока не валилась с температурой? Сейчас то же самое. Только болит не тело, а душа.

Я закрываю глаза, чувствуя, как по спине пробегает знакомая дрожь. Он прав. Каждый день — это внутренняя битва между страхом и какой-то извращённой, болезненной надеждой. Но мысль о том, чтобы снова столкнуться с Маратом — с его холодным гневом, с его обвинениями, с этой удушающей силой его воли — парализует. Три недели у брата, и все это время я просыпаюсь ночью, с прилипшей от пота к спине ночной сорочкой. Его снится мне каждую ночь. Марат всегда приходит ко мне разный. Яростный, злой, нежный. Неизменно всегда одно — он мне изменил. Кабинет. Девушка на коленях. Его расслабленная поза. Я могу простить Марату многое: жесткость, приказы, но не измену. И то, что он отказался мне хоть как-то комментировать этот момент, ссылаясь на то, что я должна ему доверять, для меня тоже имеет значение.

— Я не могу с ним говорить, Дим. Ты не видел его взгляд в тот день. Он смотрел на меня, как на… вещь. Сломанную вещь, которую нужно либо починить, либо выбросить.

— А Игорь? — осторожно спрашивает брат. — Он же помогает, да? Говорит, что сдерживает Марата?

— Да, — я киваю, и на мгновение мне становится легче. Игорь стал неожиданным союзником в этой войне. Он звонит, сообщает, что у Марата «работа, срочные переговоры», что он «остывает». Он уверяет, что контролирует ситуацию и, если мой муж узнает, где я, и захочет приехать, он предупредит. — Говорит, что Марат пока не готов к диалогу, что он в ярости. Что нужно ещё время, чтобы буря утихла.

Дима хмурится, отодвигая тарелку с горячим супом, к которому он еще даже не притронулся. Его пальцы барабанят по столу. Он всегда контролирует эмоции, тщательно подбирая слова. Из него всегда выходил первоклассный дипломат.

— А ты не думала, почему Игорь так внезапно стал твоим ангелом-хранителем? Его тенью. Они прошли огонь и воду вместе. Служба, командировки, рискованные операции. Такая дружба скреплена кровью. И вдруг такая преданность тебе? Это наводит на размышления.

— Он говорит, что ему жаль меня, — пожимаю плечами, хотя тот же вопрос я задаю себе с того момента, как он привез меня к брату. Ответ может быть только один, но я его не допускаю. — Он видел, как мне тяжело, и знает, каким упёртым может быть Марат, когда что-то идёт не по его плану. Говорит, что я не заслуживаю такой несправедливости.

— Странная это жалость. Слишком уж удобно всё складывается, — бормочет Дима, сканируя меня взглядом. — Ладно. Допустим. Но ты должна принять решение, Лесь. Ради себя. Ради ребёнка. Если ты хочешь развода — я помогу найти юриста, будем решать этот вопрос. Если хочешь попытаться… Ну, тогда нужно искать способ поговорить, а не прятаться. Но решать нужно. Потому что каждый день в этой неопределённости — это лишний стресс. А тебе, — он указывает пальцем на мой живот, — это сейчас категорически противопоказано.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки до боли. Он прав. Бесконечно бежать нельзя. Тем более скоро уже будет виден живот, а меньше всего я хочу дать новый повод для злости мужу, появившись перед ним с уже очевидными изменениями. Это будет выглядеть как провокация или как шантаж.