Выбор божества
'Зачем мне только обещали
Иную жизнь в неведомой стране?
Ах, в том краю — не то что в этом!
Там весело зимой и летом,
Повсюду фрукты и цветы
Необычайной красоты…'
Роберт Браунинг, «Пестрый дудочник»
Перевод Марины Бородицкой
1
Входить в дом через окно немного странно и вдвойне странно приглашать зайти подобным образом любимого человека. Но скрип двери точно разбудил бы отца, а Питер хотел еще побыть наедине с Фэлри хоть чуть-чуть. Он все еще не до конца уверовал, что все происходящее — реальность, а не один из тех безумных и сладостных снов, которые снились ему на протяжении последних двух лет.
Они тихонько опустились на землю рядом с домом, и, едва Питер отключил пояс, погрузились в мягкую темноту ночи. Но луна светила по-прежнему ярко, так что они без проблем забрались на подоконник и очутились в комнате.
Питер, стараясь двигаться как можно тише, зажег свечу и, повернувшись, обнаружил Фэлри на прежнем месте — тот как будто боялся сделать шаг, задеть и уронить что-нибудь. Глубокие тени подчеркивали гордую красоту его похудевшего лица, по тяжелой волне золотых волос струились слабые лунные отблески.
Фэлри с любопытством оглядывался, а Питер все смотрел на него и не мог оторваться, эр-лан казался ему в тысячу раз прекраснее, чем тот образ, что жил в воспоминаниях. Кобальтово-синие глаза с белыми узорами на радужках в полумраке казались почти черными, а прозрачная кожа и губы были достойны кисти художника. Здесь, в деревенском доме, Фэлри казался звездой, спустившейся с неба и озарившей сиянием этот убогий уголок.
Только что они сплетались в объятии высоко в небесах и целовали друг друга, но здесь, на земле, Питер вдруг оробел. Единственное, что мог придумать — и чего ему по-настоящему хотелось — это упасть на колени перед Фэлри и восхищаться его красотой. Но такой жест выглядел бы не совсем уместным.
И все-таки как хозяину дома приходилось брать инициативу на себя, и Питер, слегка кашлянув, неопределенно повел рукой.
— Присаживайся… пожалуйста.
Фэлри удивленно вскинул золотистые брови, огляделся в поисках подходящего места и в конце концов устроился на краю разобранной постели.
Питер, чувствуя себя полным идиотом, сел на стул напротив, поставил свечу на изголовье кровати и неловко развел руками.
— Понимаю, не слишком похоже на Оморон… точнее, совсем не похоже. Но как-то вот так.
— Это твоя комната? — негромко спросил Фэлри — Питер предупредил его, что шуметь нельзя.
— Да, я в этом доме родился и вырос… Ты, может, есть хочешь?
Совместная трапеза, как казалось Питеру, разрядила бы атмосферу, но Фэлри мягко покачал головой. Наклонился, уперевшись локтями в колени, и сплел пальцы в замок. Нежные ногти казались изваянными из мрамора и в то же время теплыми, живыми. Питер с трудом оторвал взгляд.
— Есть кое-что, что ты должен знать, — с усилием произнес Фэлри, и Питер не удержался.
— Ты женат! — Он хлопнул себя по бедрам и сокрушенно добавил: — Я так и знал!
Лицо эр-лана резко переменилось, словно лопнула какая-то скрепа, державшая его в постоянном напряжении. Он в изумлении уставился на Питера, а тот сложился пополам от беззвучного смеха.
— Я… ты… вовсе нет! — выпалил он в конце концов, чем вызвал у Питера новый приступ хохота. У него даже слезы на глазах выступили.
Фэлри сложил руки на груди и с мягким укором во взгляде ждал, пока он угомонится.
— Извини, извини! — Питер глубоко вдохнул и выдохнул. — Просто все так странно… до сих пор не уверен, что не сплю.
Фэлри прикусил губу.
— Это касается всех вас, мира внутри Барьера. Последний год я жил в клане Лэ, и мой отец…
— Тебя взяли обратно в клан⁈ — ахнул Питер. — Ты же говорил, что… молчу, молчу!
— Послушай меня, пожалуйста, — произнес вдруг Фэлри с неожиданной нежностью и, наклонившись, сжал ладонь Питера прохладными пальцами, отчего тот сразу поплыл, — я все расскажу, обещаю, но главное… — Он глубоко вздохнул, словно перед прыжком в воду и закончил: — Кланы Ти и Лэ хотят уничтожить всех вас. Уничтожить людей за Барьером.
Сильван плохо спал последние месяцы. К обычной подспудной тревоге за Крис, которая и в самом деле была уже немолода для Искательства, хоть и пыжилась, добавилось беспокойство за Питера. Сыну становилось все тяжелее день ото дня, и хоть Сильван и советовал ему не переживать о том, чего нельзя изменить, сам прекрасно понимал, что последовать совету трудно — да что там, почти невозможно.
Во всяком случае молодому человеку, потерявшему любовь (как он думает) всей своей жизни.
Сильван хоть и волочился в бытность свою ратоборцем [1] Тэраса за кучей девиц, по-настоящему был влюблен лишь раз — и с этой любовью, не без скрипа, конечно, но все же прожил больше тридцати лет. Он не мыслил себя без Крис, хотя каждый раз, когда она весной уходила к очередному Хранилищу, понимал, что, возможно, больше ее не увидит.
Но человек ко всему привыкает. Сильван привык, что Крис приходит и уходит — потому что просто не может иначе. И Питер смирится, что его эр-лан останется лишь дивным воспоминанием, а сам встретит кого-то другого. И будет любить — конечно, не так, как любил Фэлри, просто потому что любовь никогда не повторяется и невозможно любить одного человека точно так же, как другого. Нельзя прожить всю жизнь, питая огонь души лишь постепенно затухающими воспоминаниями…
Но когда Сильван пытался утешить себя таким образом, сразу вспоминал о брате Крис, Джори, на которого Питер был поразительно похож в детстве, — и о его друге Айкене Райни [2].
И сразу же спешил заняться чем-нибудь, лишь бы забыть об этом, не проводить никаких параллелей. Не думать о том, что трагедия может повториться, только теперь уже с его сыном. Потому что за него Сильван мог отдать жизнь без малейших колебаний.
Не добавляли спокойствия и разговоры Питера о том, что жители Оморона что-то замышляют против людей за Барьером, и сегодня Сильван увидел подтверждение его словам. После столкновения с сегами и бегства Винни он уже не мог отнести происходящее на счет чрезмерно возбудимой психики Питера. И с неменьшим напряжением, чем сын, ждал, что предпримут сеги, обнаружив потерю своего разведотряда.
Все это подспудно точило его, тревога пронизывала жизнь, мешая работать, думать и отдыхать. Поэтому, когда посреди ночи кто-то осторожно коснулся его плеча, Сильван взвился на кровати и схватил лежавший у подушки кинжал.
— Отец, это я! Все в порядке!
Бледность и испуганный взгляд Питера говорили совсем об обратном, и Сильван тут же вскочил.
— Что случилось⁈
— Пока ничего, — удрученно произнес Питер, — пойдем, я тебя кое с кем познакомлю. Кинжал только оставь.
Сильван молча оделся и последовал за сыном с ощущением человека, идущего через пропасть по жердочке, а потом…
Его юные годы прошли весьма бурно, и все же подобное чувство переполняющего душу восторга и благоговейного восхищения Сильван испытывал всего пару раз за всю жизнь — по отношению к поразительной красоте окружающего мира. Никогда бы не подумал, что испытает нечто похожее при взгляде на человека, но сразу же понял, на кого именно смотрит.
Точнее, таращится с открытым ртом — верх неприличия!
— Прошу прощения, — пробормотал Сильван, с трудом отводя глаза.
— Все в порядке, не переживайте. — Голос гостя звучал, словно нижние ноты скрипки, и, казалось, при всем желании не мог быть громким. Мягкая, плавная речь воспринималась как песня, что бы он ни говорил. — Постоянное внимание — часть жизни любого эр-лана, так что я привык. Я Мелл Фэлри.
Пожимая прохладную, узкую ладонь с длинными, сильными пальцами и бормоча свое имя, Сильван начал постигать глубину пропасти, в которую безвозвратно упал его сын. А также смехотворность надежд на то, что Питер оставит прошлое в прошлом и найдет кого-нибудь другого.
