Жених на поруки, или Учительница с Садовой - Вересова Ева

Я проводил его взглядом.

* * *

Я вам сейчас скажу, что я подумал.

Я подумал вовсе не про то, что меня повесят. И не про школу. Я очень хотел бы сказать, что я подумал про детей. Может быть, позже.

Я стоял с метлой на Садовой и думал: а у него-то, должно быть, тоже в Альвизе было что-нибудь. До фургона. Какой-нибудь сад. Какая-нибудь там монашка, которая ловила его за ухо. Что он там ел с ветки, этот мальчик при конюшне, чумазый, пока не приехала жёлтая шляпа?

Он этого не помнит. Я это видел. Я не помнил двадцать лет.

Мне понадобилась слепая девочка восемнадцати лет, которая понюхала меня в повозке, когда её похищали.

Кто понюхает его?

И я заплакал.

Я прошу прощения. Я знаю, что это мой обычный приём. Вайс на допросах уже видел. Я просто, знаете, немного постоял там, отвернувшись к решётке. Там действительно оставалось довольно много листьев.

Я их домёл.

Дверь парадного отворилась. На крыльцо вышла девочка в разных косичках и повернула лицо к улице. Подёргала носом. Потом ещё раз.

— Жюль, — сказала Фия. — Ты плачешь или у тебя насморк? Здесь пахнет так, как пах новый дядя с розой. Только он уже ушёл. Мадемуазель Хорн тебя зовёт. Там пришла бумага с большой печатью, и она сказала такое слово, какое мне нельзя повторять. Там написано «Ревизия». А что такое «квашня безмозглая»?

Я вытер лицо рукавом. Рукав был от покойного кучера, он пах лошадью.

— Это такой вид ангела, — сказал я.

И пошёл докладывать.

Первый раз в жизни я шёл кому-то докладывать правду, и ноги у меня подгибались, как в тот день, когда я шёл на первый допрос.

Я даже не заготовил, что скажу.

Вот что мне было непривычнее всего.

Часть вторая. Долги

Глава 9.

В которой к нам приходит ревизия

— Параграф сорок один, — сказал старший инспектор Ройс. — Апчхи.

Он стоял посреди нашей столовой, в безупречном сером сюртуке, с очками на носу и с блокнотом в руке, и чихал на полынь. Полынь висела пучками над каждой дверью. Я велела развесить её вчера, по всему дому, сорок фунтов, на последние деньги: Мирр сказал, что против той воды это единственное, что хоть как-то работает.

Аларика Ройса я знаю девять лет. Он брат Лотты, он вырастил её сам, и он единственный чиновник в Авернии, у которого пальцы у меня не чешутся никогда. У него на это просто нет времени. Весь он состоит из параграфов. Он приехал из Вельска на два дня, потому что совет запросил у Палаты «независимую экспертизу состояния здания». Совет, очевидно, не подумал, кого именно могут прислать.

— Параграф сорок один Положения о благотворительных училищах, — сказал он, вытирая нос. — «Помещение должно быть сухим». Мадемуазель Хорн, у вас протекает крыша над западным флигелем.

— Да.

— На третьем этаже в двух спальнях плесень.

— Да.

— Лестница не соответствует.

— Чему?

— Ничему, — сказал Аларик с мрачным удовлетворением. — Ей двести лет. Я обязан это записать. Я всё это записываю. Параграф девятнадцатый: «Ревизор обязан записывать». Вы понимаете, что у них всё основание?

Я понимала. Они ходили по дому третий день.

Господин Бек, счетовод совета, был человек лет сорока пяти, с жидкими усиками и в сюртуке, который уже несколько раз пытались отстирать от чая. За ним ходил виконт Альберт Ленц, в качестве представителя совета, с гвоздикой. Виконт спотыкался о наши сукна на стенах и каждый раз извинялся перед стеной. Потом приходил сам поэт. Он гладил младших по голове, и они, кстати, очень вежливо хватались в это время за карманы. У него при этом не менялось выражение лица. По-моему, он никогда не видит детей. Он их как будто считает.

Я проверила книги сама. Я сидела над ними три ночи подряд. Всё у меня было в порядке, до последнего гроша, и это было очень плохо. Весь порядок состоял в том, что у нас есть долг мяснику, долг булочнику (это мой отец, он говорит, что не считается), двести одиннадцать крон за уголь. Рента Лотты покрывает ровно столько, сколько покрывает. На крышу нужно ещё двести. Я их просила у совета в прошлом году. И в позапрошлом. Они прослезились.

Я видела резолюцию ещё до того, как её написали. Мне её продиктовал Мирр, с кочергой в руке. Он сказал: «Ну вот. Письмо номер девяносто. "Милая, вы слишком устали. Вам не надо больше заботиться об этих бумагах. Подпишите, и всё будет легко". Только теперь оно адресовано вам».

* * *

В тот же вечер я сама поехала к следователю Вайсу. С Мирром. Пункт третий.

У Вайса в кабинете под самой крышей сыскного управления стояла кружка с остывшим чаем, а на столе лежало дело толщиной с мою голову. Он слушал нас, почёсывая кадык.

Я сказала: Люсьен Сорель. Мирр сказал: двенадцать крон, Альвиза, второй фургон, письмо номер семьдесят два. Он рассказывал ровно и очень плохо, как читает дурной ученик. Я прислушивалась к пальцам. Они молчали всё время. Даже когда дошло до самого неправдоподобного. Вайс выслушал всё до конца. Потом встал, подошёл к окошку и долго смотрел во двор.

— Значит, так, — сказал он. — Подследственный, которому грозит виселица, сообщает мне, что настоящий преступник это поэт, у которого на руках рекомендация президента Королевской академии и который ужинает с министром юстиции у графини Ленц. Свидетелей их разговора нет. Вдова Лиммер отказалась со мной разговаривать и подала на вас жалобу, мадемуазель Хорн, за оскорбление. Письма писал кто-то другой, потому что так говорит нос госпожи Ланге, которая уехала на север, поскольку у её сына корь. — Он повернулся. — Вы знаете, что мне сегодня сказал начальник? Он спросил меня, зачем я вообще выпустил этого субъекта и когда я намерен его вернуть. Откуда Сорель родом?

— Из Альвизы, — сказал Мирр.

— Он говорит, из Каменца. Дворянская метрика, копия заверена. Я проверял. У всех теперь есть метрики, господин Мирр, у вас они тоже когда-то были, я их читал, очень красивые. Принесите мне такую бумагу, которую не писал человек с чудесным почерком. Принесите мне книгу прихода, живого свидетеля, расписку. Хоть что-нибудь, что я смогу положить перед судьёй и не услышать смех. — Он подошёл к столу и сел. Кадык у него двинулся вверх и вниз. — Я вам верю. На всякий случай сообщаю. Это ни на что не влияет.

Я посмотрела на свои пальцы.

Ни укола.

На обратном пути начало подмораживать. Мы шли по Канатной. Я шла вперёд, он сзади, я слышала, как хрустит под его сапогами грязь. На такой мороз у него никакой одежды нет, кроме этой кучерской хламиды и шинели с чужого плеча. Я подумала, что надо бы спросить у Марты. И сразу подумала, с какой стати.

— Мирр, — сказала я, не оборачиваясь.

— Да, мадемуазель Хорн.

— Этот приют. Он ещё стоит?

Шаги сбились. На один такт.

— Я не знаю, — сказал он. — Я там с шести лет не был. Это шесть дней на юг. Она там держала… Понимаете, я ведь никогда даже не спрашивал. — Он помолчал. — Нет. Мне нельзя. Вам нельзя. Вы не можете уехать сейчас из школы, а меня без вас за ворота не выпустят. Там же Гус.

Я не стала спорить. Я и сама это знала.

* * *

Резолюцию мне вручили в понедельник, первого декабря, в голубой гостиной, при девяти попечителях.

Я заняла своё обычное место на стуле у двери. На улице валил снег. Здесь пахло так, что у мадам Шварц размазалась пудра. Графиня Ленц сидела на подушках, в чём-то розовом, с такими блестящими глазами, что казалось, у неё жар. Поэт читал. Голос у него дрожал от сострадания.

— «…А посему, ввиду крайней ветхости здания, опасного для здоровья воспитанников, а равно ввиду отсутствия средств на его поправление, Совет с глубокой скорбью постановляет: предоставить училищу срок до тридцать первого декабря для внесения суммы в двести крон на ремонт, а также для погашения всех долгов в размере ста шестидесяти крон. В случае невнесения лицензия подлежит отзыву. Воспитанники будут незамедлительно размещены на полном пансионе, заботами г-на Сореля, в приюте Благого Сердца, что близ Вязовой Заставы, где свежий воздух. Здание на Садовой будет реализовано, а вырученные средства…»