По коже бегут мурашки.
— Это не… — я обрываю себя. Не могу даже договорить.
— Разве нет? — тихо произносит он. — Они пришли за тобой, Амара. Не за деревней. Теневые Силы уничтожают всё на своём пути. Эта атака не была случайной.
— Это просто… — напрягаюсь я.
— Совпадение? — его голос спокоен, но в нём нет мягкости, только точность. — Ты сама в это не веришь.
Грудь сжимается. Пульс грохочет. Мысли разбегаются, тщетно пытаясь зацепиться хоть за что-то.
— Тогда кем они меня считают? — шепчу я.
— Угрозой, — взгляд Валена темнеет.
Слово бьёт прямо в грудь. Я вздрагиваю. Смотрю на него, отказываясь принимать сказанное.
— Нет, это невозможно. Я — никто!
Но Вален не отступает. Его голос становится ниже, каждое слово — как лезвие:
— Пророчество говорит не только о противостоянии Теневым Силам, Амара. Оно говорит о возмездии.
Я неловко двигаюсь на кровати, по коже бегут мурашки.
— Духорождённая — не просто воин и не просто спаситель, — продолжает он. — Она — ось, на которой повернётся судьба всего царства.
— Что это значит? — дыхание перехватывает.
— Это значит, что ты предназначена не только для битвы, — говорит Вален, голос низкий и ясный. — Пророчество не говорит, спасёшь ты мир или погубишь его. Только то, что именно ты решишь его судьбу.
— Это невозможно. Я не… не могу… — качаю я головой.
— Тебе не обязательно в это верить, — перебивает Вален. — Теневые Силы уже верят. Поэтому они пришли за тобой. Поэтому они не остановятся.
Грудь сжимается. Острая боль распускается под грудиной.
— Ты хочешь сказать… они боятся меня?
— Они боятся того, кем ты можешь стать.
Вален держит мой взгляд твёрдо, неотрывно, словно наблюдает, как мой страх обретает форму.
— Пророчество говорит об испытаниях, — произносит он. — О пути, выкованном в огне, тени и жертве. Тебя будут испытывать. Сломают. Перекуют заново, — пауза. — И в конце… ты либо восстанешь…
Тишина после его слов звенит, оглушающая.
— …либо падёшь.
Холод пробегает по телу.
— А если я паду? — шепчу я.
Лицо Валена каменеет.
— Тогда тьме не придётся уничтожать тебя. Она просто заберёт тебя себе. Пророчество не говорит, как ты победишь. Лишь то, что ты должна.
— Нет. Нет, это… этого не может быть, — качаю головой, отодвигаясь от него, вжимаясь в подушки, будто расстояние способно стереть его слова.
Но Вален подаётся вперёд, голос становится жёстким:
— В древних текстах всё сказано прямо. Об огне. О тени. О жертве. Духорождённая не просто воин. Она — катализатор. Мир в нынешнем виде не сможет пережить грядущую тьму. Ты либо положишь этой тьме конец, либо станешь её частью.
Я обхватываю себя руками, будто могу удержать то, что трескается внутри. Руки дрожат. Кожа холодная.
— Нет, — шепчу я. — Хватит…
Но он произносит это:
— Ты — Духорождённая, Амара.
Вдох.
— Я в этом уверен.
Пульс грохочет в ушах. Руки сжимаются в одеяле, костяшки белеют. Меня трясёт, что не могу не остановиться. Всё, что я знала — деревня, родители, грядки и заборы, утренний гул работы — рушится под тяжестью его слов.
И я не могу удержать обломки.
— Я — земледелец, — шепчу, будто это может всё отменить. — Сажаю семена. Чиню заборы. Встаю до рассвета и ношу воду из колодца. Я… я не воюю. Не командую. Не разрушаю.
Я вжимаюсь глубже в изголовье, сердце грохочет о рёбра. Будто если прижмусь сильнее, то исчезну. Будто если спрячусь глубже, то всё это меня не найдёт.
— Ты ошибаешься, — шепчу я. — Мне всё равно, что там написано в каких-то пыльных свитках. Я не особенная. Я не могу быть ею.
Последние слова срываются на всхлип.
— Я не хочу быть ею.
Вален не вздрагивает. Смотрит на меня с тем спокойствием, которое бывает у тех, кто уже стоял посреди бури.
— Я думаю иначе, — тихо говорит он. — И они тоже.
Мне не нужно спрашивать, кто такие «они». Я уже знаю. Теневые Силы. Те, кто разрушили мой дом. Те, кто убили всех, кого я любила. Те, кто теперь охотятся за мной.
Вален не давит дальше. Вместо этого он медленно выдыхает, голос остаётся спокойным, но в нём звучит решимость:
— Отрицай сколько хочешь, Амара. Это не изменит правды. Единственный вопрос, который остаётся, — побежишь ли ты от неё… или встретишься лицом к лицу?
Я поднимаю руки к вискам, сильно прижимая, будто могу удержать мысли на месте. Но они не успокаиваются. Они кружат дико, отчаянно, шумно.
Если я приму это, значит, всё, что я знала, — ложь. Но если отвергну… Разве опасность исчезнет?
Прежде чем успеваю ответить, тишину пронзает стук в дверь. Следом голос, мне незнакомый, колеблющийся, но ясный:
— Амара?
Вален поднимается. Движение тихое, но полное цели. Он молчит. Просто смотрит на меня.
Затем, кивая, коротко, но с тяжестью, куда большей, чем сами слова, он говорит:
— Отдохни. Тебе это понадобится.
Он пересекает комнату, и солнечный луч, пробившийся сквозь высокие окна, тянет его тень длинной полосой по полу.
Дверь скрипит, открываясь. Входит высокая фигура в чёрной коже — безошибочный облик воина. В руках поднос с едой и чаем, но взгляд мгновенно скользит между Валеном и мной, оценивая напряжение в комнате с холодной точностью.
Не говоря ни слова, он пересекает комнату и ставит поднос на стол. Движения точные, неторопливые, словно каждое из них он отрабатывал сотни раз.
— Лира попросила принести это, — наконец произносит он, голос ровный, низкий.
За Валеном дверь мягко закрывается. И остаёмся только мы. Я и незнакомец.
Но меня здесь нет. Не полностью. Вес слов Валена до сих пор давит на грудь, словно клетка. Я чувствую каждый слог — тяжёлый, невозможный.
Духорождённая.
Всё измениться.
Принять или пасть.
Я провожу пальцами по волосам, дыхание сбивается. Не знаю, верю ли я Валену. И, если честно, не хочу верить.
Незнакомец медлит. Потом прочищает горло.
— Тебе стоит поесть.
Спокойствие в его голосе звучит как приказ, тихий, но неоспоримый.
Я едва осознаю его слова. Еда, чай, даже его присутствие — всё кажется далёким, приглушённым под бурей, что творится у меня в голове. Пальцы сжимаются на одеяле, словно если удержусь за что-то материальное, то не рассыплюсь окончательно.
Я хочу сказать ему: «Уходи. Забери поднос и исчезни». Но слова не идут.
Вместо этого смотрю на чашку чая, её поверхность всё ещё колышется после того, как он поставил её. Часть меня хочет нырнуть в эту крошечную чашку и исчезнуть. Мой мир вывернут наизнанку, разбит до неузнаваемости, а он здесь — спокойный, устойчивый, невозмутимый. Словно всё вокруг не рушится.
Наконец я нахожу силы заговорить, хоть голос едва слышен:
— Кто ты?
Незнакомец выдыхает, словно всё это время ждал этого вопроса.
— Тэйн Каэлум, — говорит он. — И я ждал встречи с тобой.
Я знаю это имя.
Горло сжимается. С трудом глотаю, проглатывая боль, что поднимается вместе с этим. Родители воспитали меня быть вежливой. Даже сейчас, даже когда мой мир превратился в пепел, какая-то часть этого во мне остаётся.
— Амара Тэлор, — шепчу я, голос дрожит.
Боги. Мои родители.
Горе снова обрушивается на меня внезапно и остро. Оно царапает грудь, обвивает лёгкие, сжимает их так, что становится трудно дышать. Я крепче хватаюсь за одеяло, пальцы сжимаются до боли в костяшках.
Тэйн смотрит на меня, не двигаясь. Его неподвижность кажется неестественной, как будто вся комната задержала дыхание. Потом он тихо говорит:
— Знаю.
Между нами опускается тишина.
И наконец он шевелится:
— Можно я присяду?
У меня нет сил спорить. Нет энергии, чтобы волноваться. Слова Валена эхом бьются в черепе.
Пророчество. Испытания. То, кем я должна стать.
Я чувствую, словно уже утонула.
