О бессмертных тенях (ЛП) - Моронова К. М.

Корвус понимающе кивает, разглядывая мои дрожащие руки.

— Я тоже так думал, но вот они здесь. И кровь моей семьи — лучшее тому подтверждение. Я… мы — это всё, что от них осталось. Последняя память. Ну, до тех пор, пока мы не начнем забывать, как выглядели их лица.

Только сейчас я замечаю кривые, наспех нацарапанные лица на земле прямо перед ним. Внутри всё болезненно сжимается, но я упрямо стискиваю челюсть, загоняя эмоции поглубже. Я — не забуду.

— Короче, они забрали большинство из тех, кто выжил. Солдаты особо не болтают. Иногда называют какие-то странные имена — думаю, они делят нас на группы, но я пока не раскусил, по какому принципу.

Погодите-ка. Я ведь тоже слышал, как эти ублюдки бормотали какие-то странные названия.

— Прямо перед тем как я отключился, они говорили что-то про Солас и Таури, — шепчу я, замечая, что на территории лагеря становится всё больше людей. Кое-где уже развели костры, обложив бревна неровными кольцами из камней.

Корвус кивает:

— Таури я слышал, а вот Солас пока нет. Трудно собрать всё это воедино, но я случайно подслушал разговор солдат о добыче из вашего города. Говорили, что завтра мы выдвигаемся к Запретному хребту. Думаю, именно там собираются все конвои. — Голос Корвуса становится совсем мрачным. — Но что нас там ждет — хрен его знает.

Я сжимаю губы в узкую линию и кошусь на шуршание в соседних палатках. Корвус указывает пальцем на одну из них, через поляну, футах в ста от нас:

— Я вот в той. Похоже, остальные тоже начинают приходить в себя, так что еще увидимся. — Он слабо улыбается мне и бредет обратно.

— Погоди, — я поднимаюсь на ноги и кладу руку ему на плечо. Он заметно вздрагивает, так что я поспешно убираю ладонь.

— Что?

— Что ты напевал сегодня утром?

— А что? — Он вскидывает бровь, будто мой вопрос кажется ему дико странным.

— Мелодия показалась знакомой… Как называется эта песня?

Корвус хмурится, разворачивается к своей палатке и лишь небрежно машет рукой на прощание:

— Без понятия, чувак. Просто услышал пару дней назад, как кто-то другой её пел. Давай.

Я разочарованно вздыхаю. Песня определенно крутилась в голове, но я никак не могу вспомнить, где слышал её раньше. Провожаю взглядом Корвуса, пока он идет к своей палатке на той стороне поляны.

По лагерю уже вовсю снуют люди. На них черная тактическая экипировка с накинутыми капюшонами, на поясах висят пушки, а лица наполовину скрыты черными масками.

Я пристально наблюдаю за ними, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Они обходят палатку за палаткой. Похоже, расталкивают остальных выживших… Ну, точнее, пленников. Я тихонько проскальзываю обратно в свою палатку и ложусь, пытаясь слиться с остальной массой. Я, блядь, понятия не имею, что будет дальше, но сейчас мне точно нельзя высовываться.

Снаружи раздаются тяжелые шаги. Я вздрагиваю, когда мелкие камешки с шуршанием летят в брезентовую стенку. Шаги замедляются у самого входа, и густой, утробный голос рявкает:

— Подъём, вылупки!

Кто-то глухо стонет, люди вокруг начинают шевелиться, некоторые садятся и трут гудящие головы. И тут до меня доходит, что Терра ведь тоже могла оказаться здесь. В груди всё болезненно сжимается от укола вины. Я понимаю, что сам попал в безвыходное дерьмо, но о ней я должен был подумать в первую очередь. Я судорожно вглядываюсь в поднимающиеся лица, внимательно осматривая каждого в надежде увидеть её красивое лицо, но быстро понимаю: её здесь нет.

И я не могу не почувствовать слабое облегчение — может, ей хотя бы удалось избежать всего этого ада.

Прямо подо мной раздается чей-то тихий плач. Мне паршиво от того, что я сижу прямо на людях, но двинуться мне тупо некуда — палатку набили, сука, до отказа.

— Кому сказано, подъем! Живо.

Полог палатки распахивается, и внутрь вламывается здоровенный мужик. Каблук его перемазанного грязью черного ботинка с ходу впечатывается в тело какого-то несчастного, лежащего у самого входа, начисто выбивая воздух из его легких. Под одеялом отчетливо хрустят кости. Пронзительный, истошный плач мгновенно заполняет палатку, заражая остальных. Я подавляю дикое желание присоединиться к этому хору и силой беру нервы в кулак.

Если отец и вбил в меня что-то намертво, так это умение сохранять холодную голову.

— Заткнулись, вылупки! Все поднялись и на выход, живо, — от его резкого, утробного баса кости содрогаются изнутри.

В руке он держит штурмовую винтовку, небрежно покачивая ей, будто это не смертоносное оружие, а какая-то игрушка. Он задирает подбородок и сканирует копошащиеся тела холодными серыми глазами, словно выискивая кого-то конкретного. Из-за пояса мужчина достает черный кинжал и крепко сжимает его обтянутой плотной черной кожей ладонью.

Кончики пальцев начинает покалывать — у меня нет ни малейшего желания идти первым мимо этого гребаного амбала. Я всё еще кошусь на тело под его сапогом. Тот бедолага точно не в порядке.

Почувствовав на себе чужой взгляд, я вскидываю голову и сталкиваюсь глазами с солдатом. Он смотрит прямо сквозь меня. Кожа мгновенно становится липкой, покрываясь ледяным потом и мурашками. Меня еще никогда в жизни так не парализовало от страха. Солдат прищуривается, глядя на меня своими серыми, абсолютно неестественными глазами. Что с ним сделали? Где его гребаная душа?

Я скрежещу зубами от этой мысли, пока в перегруженный мозг закрадывается следующее подозрение: неужели нас всех пустят на эксперименты? Перекроят и сделают такими же, каким кажется этот ублюдок?

— Хм-м? И кто это у нас тут такой? — Он оскаливается в жуткой ухмылке. Морщинки у его глаз выдают ту больную радость, которую он испытывает, заприметив меня. — А ты у нас особенный, да, маленький вылупок?

Он шагает ко мне и мертвой хваткой вцепляется в мои черные волосы. Кожа на черепе взрывается болью, когда он резко дергает мою голову назад. Я тихо матерюсь сквозь зубы и хватаюсь обеими руками за его предплечье, чтобы просто удержаться на ногах и не рухнуть.

Мужчина шумно втягивает носом запах моих волос. Что за херня?!

— А-ах, — громко выдыхает он, и от его горячего дыхания меня, сука, тошнить начинает.

— О-отпусти меня, урод! — ору я, наотмашь въезжая ему локтем.

Он выпускает мои волосы и заваливается назад. Я на автопилоте отскакиваю, мгновенно вскидывая руки перед собой в защитную стойку. Сильно сомневаюсь, что смогу уложить дурилу таких габаритов, но если придется — я, блядь, сдохну в драке, но не сдамся без боя.

Я вытираю лицо испачканным рукавом и в упор смотрю на солдата. Позади меня раздается еще несколько испуганных вскриков и рыданий. Я изо всех сил стараюсь их игнорировать, но, сука, это чертовски тяжело — не позволить их панике пробраться мне под кожу.

Солдат приподнимается на локтях и выдает утробный, пробирающий до костей хохот, дико скалясь в мою сторону.

— Так и знал, что почуял здесь другую вонь. Хм-м… Интересно только, какого хера они засунули тебя сюда, к этим Таури… — бормочет он скорее сам себе, чем мне. — Короче, шевелите поршнями! — рявкает он снова, поднимаясь на ноги, и шагает к выходу из палатки, нетерпеливо махнув рукой.

— С ним всё в порядке? — тихо спрашивает одна из девчонок в палатке, указывая пальцем на парня, который лежит лицом в грязь у самого входа — того самого, на кого этот ублюдок только что бесцеремонно наступил.

Я всматриваюсь в неподвижное тело на полу. Никаких признаков жизни. Возможно, он уже мертв.

— Кому какая разница? — солдат лишь пожимает плечами. — Оглянись вокруг, дура. Кто не вывез — тот не вывез. — Я перевожу взгляд и замечаю других пленников, застывших на земле: их тела окоченели, а кожа потеряла здоровый цвет. — Всем заткнуться и на выход, строиться. Живо, вылупки! — Его ор эхом разносится по палатке, смешиваясь с морозным воздухом.

Он выходит первым, и остальные испуганной толпой устремляются за ним, выполняя приказ.

Стоит подошве последнего ботинка скрыться за пологом, как я бросаюсь к лежащему на земле парню. Опускаюсь рядом на корточки и заношу руку над грязным одеялом, прикрывающим его спину, на секунду замирая в нерешительности. Что я, блядь, делаю? Я не хочу смотреть на труп… Но вдруг он еще жив.