Когда она заканчивает, я глажу её по голове и иду к следующей. Но внезапно кто-то толкает меня, и я растягиваюсь на заснеженной земле, расплескав всю воду.
— Глупая рабыня, — бросает знакомый голос.
Я стряхиваю снег с лица и вижу, как Дарсия уходит вместе с Фионой.
Уже второй раз она толкает меня.
Зубы начинают стучать. Со стоном поднявшись на ноги, я смотрю на пустое ведро.
Я морщусь. Надеюсь, воды хватит на остальных.
— Что ты там копаешься, девчонка? Лошади сами себя не напоят!
Я хватаю ведро и, прихрамывая, возвращаюсь к бочке за водой, чувствуя на себе взгляд Калиана.
Холод окончательно пробрал меня до костей, но даже с дрожащими руками и новой болью в бедре я не останавливаюсь, пока не напою всех лошадей.
— Почему ты хромаешь? — спрашивает он, когда я снова подхожу к бочке.
— Просто замёрзла, — отвечаю я, не поднимая глаз.
Бесполезно рассказывать кому-то о том, что сделала Дарсия. Я эльфийка. Рабыня. Никому нет до меня дела.
Калиан окидывает меня взглядом с головы до ног, затем кивает, и я иду за ним. Вытираю лицо. Лоб покрыт испариной.
— Ты слишком долго возилась, так что сегодня чистить лошадей не будешь.
— Хорошо.
Надеюсь, меня за это не накажут.
Мы отходим подальше от лагеря и останавливаемся возле небольшого стада овец в самодельном загоне. Калиан открывает кривую деревянную калитку и жестом велит мне войти.
Овцы начинают блеять. Одна подходит ко мне, и я невольно улыбаюсь. Глажу её пушистую голову, и она трётся о мою ногу, заставляя меня сделать шаг назад.
— Любишь овец? — спрашивает Калиан.
Я пожимаю плечами. Наверное, люблю.
— Не привязывайся.
Он набрасывает верёвки на шеи той овцы, которую я гладила, и ещё двух, потом отдаёт мне концы. Я беру их, нахмурившись.
Он выводит нас из загона, тщательно закрывает калитку и указывает в сторону леса.
— Пока они в клане, драконам нельзя их трогать. Но когда мы выпускаем их на волю, они становятся ужином.
У меня сжимается сердце.
— Уведи их подальше от лагеря и отпусти. И не мешкай. Иначе драконы могут решить, что ты тоже годишься на ужин.
Я смотрю на верёвки в своих руках, на овец, которые доверчиво блеют, и чувствую, как начинают дрожать пальцы.
Слёзы подступают к глазам, но я всё равно веду их вперёд. Они идут послушно, даже не натягивая верёвки, словно полностью мне доверяют.
Простите.
— Иди, девчонка, — говорит Калиан.
Где-то над головой хлопают огромные крылья.
Это естественный круговорот жизни и смерти, говорю я себе. Наверное, ты и сама ела их мясо в той похлёбке, которой тебя кормили.
Но почему мне кажется, что я сейчас смотрю на собственную жизнь?
Вечная ловушка, где боль может настигнуть в любой миг.
Рёв раздаётся совсем близко. Я и не заметила, как ушла далеко от лагеря, погрузившись в свои мысли.
Поднимаю взгляд к верхушкам деревьев. Сквозь клубящийся туман мелькают силуэты огромных крыльев. Голодные создания ждут.
Я снова смотрю на овец и медленно развязываю верёвки.
— Простите.
Освободив одну, потом другую, потом третью, я отступаю.
Сначала они стоят на месте. Но новый рёв заставляет их сорваться с места и броситься прочь.
Мгновение спустя сверху обрушивается дракон.
Испуганное блеяние разрывает воздух… и вдруг обрывается.
Я продолжаю смотреть туда, где они только что были.
Ещё миг назад там была жизнь.
Теперь там смерть.
— Эльфийка, — рычит позади меня Рохан, и я вздрагиваю.
Он хватает конец моей верёвки и резко дёргает меня назад.
— Лошадей ещё чистить. Не стой без дела.
Значит, сегодня мне всё-таки придётся чистить лошадей.
Я, спотыкаясь, иду за ним сквозь холод и вдруг понимаю, что ничем не отличаюсь от этих овец.
И свобода — лишь иллюзия. Освободить может только смерть.
Рохан отводит меня обратно к хмурому Калиану и велит присматривать за мной внимательнее. Говорит, что меня нужно заставить работать, чтобы я заслужила своё место в лагере, а не витала в своих мыслях.
Наверное, я смотрела туда, где совсем недавно были овцы, дольше, чем мне казалось.
— Расчёсывай по шерсти, — говорит Калиан. Он забирает щётку из моих неуклюжих рук и проводит ею по боку Серы. — Видишь? Теперь попробуй сама.
Я стараюсь повторить его движения как можно точнее, но, видимо, получается плохо. Он уходит, недовольно качая головой.
Руки ноют, желудок сводит от голода, но я не жалуюсь. Я просто делаю то, что мне велят. Пока Калиан не сделал мне ничего плохого. Но это лишь вопрос времени.
Все причиняют боль.
К вечеру мышцы гудят от усталости, и меня всё сильнее клонит в сон.
— Может, мне стоило притвориться овцой, — бормочу я Сере. — Может, тогда всё это закончилось бы. Может, на этот раз мне удалось бы уйти и не попасться волкам.
Она фыркает.
— Да… Мне тоже кажется, что шансов почти нет.
— Что ты там бормочешь, Эльфийка?
Я замираю. Щётка останавливается на боку Серы, а по спине растекается тепло.
— Н-ничего.
Дрожащей рукой я снова провожу щёткой по шерсти. Сера тихо ржёт и приветственно машет хвостом, узнав своего хозяина.
— Неправильно.
Мне уже говорили.
Его большая ладонь накрывает мою, и от неожиданного прикосновения мои пальцы вздрагивают.
— Веди щётку по шерсти.
Он медленно проводит ею вниз. Второй рукой обнимает меня через плечо и кладёт ладонь на шею Серы. Гладит её, успокаивая.
— Другую руку всегда держи на ней, чтобы она чувствовала твоё присутствие. Лошади не любят, когда к ним подкрадываются.
Он берёт меня за второе запястье и кладёт мою ладонь на шею Серы рядом со своей. Медленно отпускает щётку и ждёт. Когда он удовлетворённо хмыкает, я осторожно провожу щёткой вниз, как он показал. На лбу выступает пот.
— Никто не любит, когда его застают врасплох. Особенно драконы. Никогда не подходи к левому боку Дрогонаха так, чтобы он тебя не заметил. Он может не успеть остановиться, и тогда останешься без руки.
Я вспоминаю, как трещали кости овцы, и невольно вздрагиваю.
— Заплети ей гриву, потом хвост. Сегодня мы пойдём быстро, и они не должны путаться.
Я смотрю на густую гриву и сглатываю.
— Я… не умею, — тихо признаюсь.
Повисает тишина. Пальцы крепче сжимают щётку.
— Что?
Рохан разворачивает меня к себе, положив руки мне на талию. Щётка выпадает из моих пальцев. Он даже не смотрит на неё.
— Ты не умеешь заплетать косы?
Я качаю головой.
— Ты вообще хоть что-нибудь умеешь?
Он рычит.
Я вздрагиваю от этого звука и отступаю к Сере. Она неожиданно переступает с ноги на ногу, и я падаю в снег.
Холод мгновенно пропитывает одежду.
Я обхватываю колени руками и жду крика, удара, боли, пальцев, впившихся в волосы. Но ничего не происходит. Медленно открываю глаза. Его сапоги стоят совсем рядом, слегка утопая в снегу. Я не смею пошевелиться. Не смею привлекать к себе внимание, пока он успокаивает Серу.
— Вставай, Эльфийка.
Я молча поднимаюсь.
Руки крепко сцеплены перед собой.
— Иди сюда.
Я подчиняюсь. Повиновение помогает. Так бьют реже. Иногда даже дают лишний кусок хлеба, если молчать во время побоев.
Он берёт меня за подбородок, заставляя поднять голову. Долго молчит. Когда я начинаю дрожать, он моргает и поворачивает меня к Сере.
— Берёшь три пряди вот так.
Я внимательно слежу за его руками.
— Возьмись за гриву! — рычит он.
Я послушно хватаюсь за гриву, но не могу дотянуться до самого верха.
— Ради Мораны…
Он закатывает глаза, поминая Мать-Драконицу.
Потом снова поворачивается ко мне.
Его взгляд становится холодным. Жёстким. Почти смертельным.
— Что я говорил о том, как ты должна ко мне обращаться? Ты даже косу, мать твою, заплести не можешь!
