Вода (СИ) - Савас Евгения

А потом я увидела то, что только уверило меня окончательно в том, что мои сны наяву - фантазия. Это был самый длинный сон из всех, что я видела. Хотя, возможно, мне так просто показалось, слишком неожиданно и необычно было то, что я увидела.

Пар, что поднимался от дыхания, удивил меня в первую очередь. И сначала я даже не поняла, что белая пелена перед глазами - это заснеженная до самого горизонта пустошь. Не полностью белая, как выяснилось. Слева вспухая и приподнимая пушистый покров, выбеленные им до середины торчали обломки скал, антрацитово-чёрные на вершинах. "Мелонические горы" - уже привычно всплыло в голове невесть откуда взявшееся название.

Но я тут же забыла все, потому что увидела впереди прямо передо мной висящий блекло-жёлтый шар солнца. Я сразу поняла, что это именно солнце, хотя я никогда его не видела. Будто размазанный слегка по бокам, но такой нестерпимо яркий. Искры на снегу, оранжевое небо, как мазки тени - голубые и терракотовые, вовсе не чисто белые, освещённые плавящимся шаром далёкой и холодной звезды.

Я пыталась потом нарисовать то, что увидела, но, к сожалению, мои навыки рисования были не так хороши, чтобы передать хотя бы точное расположение, что уж говорить о впечатлении. Как я уже говорила, именно тогда я утвердилась окончательно, что то, что я видела - несуществующий мир. Там, где я живу, не было и не могло быть ничего подобного.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

4

Я забыла сказать о ещё одной особенности моих видений. Они всегда происходили днём. Никогда ночью. В моей будущей жизни это стало для меня важным фактором.

Но примерно через год я поменяла мнение о том, что видела время от времени. Пусть странные, совсем не такие, как окружающая меня действительность, картинки я не воспринимала, как реальность. Не верила в существование другого мира. Но вот как однажды все изменилось.

Я снова увидела снег. Но на этот раз никаких красивых и диких пейзажей передо мной не было. Только он. Будто я стояла на коленях, упираясь в него ещё и руками. Белые перчатки судорожно сжимали в горсти снежные комья. Я чувствовала, как он таял, попав на запястье. Белоснежный ковёр прямо передо мной не был на этот раз безупречно чистым. Впитывая жадно алые бусинки, падающие на него и распускающиеся розоватыми игольчатыми цветами.

До этого момента я не чувствовала ничего, наверное, потому, что никаких необычных физического свойства ощущений просто не было. Сейчас меня пронзила резкая боль. Кашель душил, в глазах все расплывалось, и к алым каплям упал очередной выплюнутый сгусток, показавшийся на белом почти черным.

- Вставай.

Только теперь, ослеплённая болью и испуганная, я увидела сапоги. Кто-то стоял надо мной, согнутой от боли. И требовательность голоса не оставляла сомнений, что вовсе не для того, чтобы мне помочь.

Очнувшись в ужасе, панике, дрожащей от реально ощущаемой боли, я не смогла на этот раз сделать вид, что ничего со мной не произошло. Я закричала и заплакала. У меня случилось настоящая истерика. Хотя воображаемая боль очень быстро прекратилась, я вовсе не хотела больше испытывать и видеть эти странные картины, преследовавшие меня. И как от них избавиться, я не представляла.

Слава Богу, мне хватило чутья не рассказывать никому о том, что я вижу. И в этот раз я каким-то чудом не проговорилась. Это произошло во время урока, и взрослые решили, что я заснула и увидела кошмар. Почти правда, и почти угадали. Вот только мера этого "почти" была размером с галактику.

Одноклассники втихомолку смеялись надо мной. После этого случая я невольно привлекала их внимание. И их чутье, в отличие от взрослых, не подвело. Они быстро выяснили мои почти незаметные беглому взгляду странности. Это привело к тому, что сначала меня стали дразнить, а потом и сторониться. Мне нечего было этому противопоставить, я и сама отлично знала уже, что я странная. Ничего, кроме как отгородиться, защищаясь, мне не оставалось. Впрочем, это не особо волновало меня. Наверное, просто потому, что я сама по себе не очень общительная.

Гораздо сложнее для меня было бороться с накатывающими видениями. А с годами их становилось все больше и больше. Особенно тяжело мне приходилось в четырнадцать. Наверное, из-за подросткового взросления, и я реагировала более бурно, и неконтролируемые "эфиры" из невозможного мира донимали меня чаще, чем обычно. И если бы я была сторонним наблюдателем только. Если бы могла не чувствовать боль от ран, ушибов, холода, усталости... Всех этих чужеродных ощущений, которые обнуляли меня без спросу, полностью подменяя на кого-то чужого, незнакомого мне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

5

Мне едва хватило сил закончить вторую ступень обучения. В школе я не стала изгоем. Но и друзей не завела. Те неприятности, что возникли у меня в общении с одноклассниками после появления моих видений, больше не обострились и как-то забылись для них в потоке более интересных, чем я, дел и событий. Прятать то, что со мной происходит, я научилась быстро. Но это требовало соблюдения большей осторожности в общении с посторонними. Мне, наверное, повезло. Смотря как рассматривать. Я понимала, что если бы кто-то попытался со мной ближе сойтись, то все мои секреты очень быстро оказались бы раскрыты. Но рядом со мной не оказалось никого, кого бы я заинтересовала настолько, чтобы попытаться стать моим другом. И врагов я, к счастью, тоже не нажила. Все мои одноклассники разбились на пары и группы. Я не вписалась ни в одну. И не стремилась к этому. Занятые собой окружающие меня люди чаще всего не замечали моего существования. Учителя, скорее ради галочки, совершали иногда вялые попытки до меня достучаться и как-то расшевелить мои "слабые социальные навыки". Психологи, через которых я прошла за это время, занимались примерно тем же, и тоже не особо преуспели в своей миссии. Хотя вот с ними я была крайне осторожна. Одна из них как-то высказалась по моему поводу в том смысле, что не все стремятся стать павлинами, должны для равновесия и мышки серые существовать.

Тогда мне исполнилось пятнадцать. Первое совершеннолетие. В это время я лишилась отца. Даже в моём совершенном мире бывают трагические случайности. Не предугадать, не защитить, не спасти. Одно мгновение, и человека просто не стало. Полностью и окончательно. Мама пережила его ненадолго. Хваленые психологи и здесь оказались бесполезны. Она просто сгорела как свечка, не дотянув и до годовщины его смерти.

Это удивительно на самом деле. Никто бы не сказал, глядя на них, что между ними было что-то настолько особенное. И, тем не менее, жить друг без друга им оказалось невозможно. Я не осуждала. Отца не за что было, он же не виноват был ни в чем. А маму… Мне плохо было без неё. И я очень скучала, но в то же время понимала, что она не могла по-другому. И ушла она не потому, что меня не любила или его любила больше, чем меня. Она не волновалась и не беспокоилась обо мне никогда. Не потому, что ей было все равно! Нет! Просто она принимала и любила меня такой, какая я есть, со всем моим сумасшествием в придачу. Не считая себя вправе лезть в душу, пусть и к собственному ребёнку. Просто успокаивая и поддерживая, как могла. Такой безусловной любви у меня, пожалуй, больше никогда не будет. Я очень хорошо это осознавала, когда осталась одна.

Юридически я уже не была ребёнком, но и взрослой ещё не была. Все мои родственники, если можно так назвать людей, с которыми меня объединял только генетический код, не проявили к моей дальнейшей судьбе никакого интереса, и мне назначили опекуна. Обеспечением моих нужд занимался специальный департамент. Жильё, питание, здоровье и образование предоставлялось мне, как и любому другому жителю купола.

Моим опекуном оказалась шумная женщина по имени Салли. Её энтузиазма хватало обычно только на то, чтобы загореться новой идеей, но крайне редко довести её до конца. Тихая и замкнутая девочка-подросток совершенно не вписывалась в её шумную и насыщенную жизнь. Она выглядела такой озадаченной, когда впервые меня увидела. И это выражение недоумения на её лице часто появлялось, когда дело касалось меня. Наверное, в её фантазиях она видела кого-то, похожего на себя саму. Беспрестанно хихикающая деточка в розовом, с которой она будет делиться секретами макияжа и печь кексики. Впрочем, расстраиваться долго и вообще много думать было не в её правилах. Мы пришли к молчаливому соглашению. Она появлялась время от времени, якобы переживая, я изображала благодарность её заботе. Я и испытывала к ней благодарность в какой-то мере. Но на самом деле только за то, что не слишком часто её совесть обо мне напоминает.