Игры, в которые играют боги - Эбигейл Оуэн

– Ты всегда думала, что я ненавижу тебя. Что мы все ненавидим, – говорит Бун.

– Я… – Кто-нибудь, избавьте меня от мучений. – Не то чтобы… ненавидите.

– Я знаю, что прав. Не пытайся это отрицать.

Я медленно закрываю рот, и Бун кивает – снова самому себе. Он поворачивает ручку, высовывается в коридор, хорошенько осматривается, потом возвращается.

– Так вот, чтобы ты знала: никакой ненависти не было.

Я кривлю губы, сдерживая забивающие глотку слезы и слова, которые сказали бы ему, что я уже знаю об этом. Штука, которую я выяснила давным-давно о своем проклятье: оно не заставляет людей ненавидеть меня, просто заставляет их… не выбирать меня.

Но только не после Тигля. Если я выиграю.

И в первый раз я осознаю, что, может быть, со снятым проклятьем у меня есть шанс с Буном. Странно, что я не думала об этом раньше. Но опять же, мне было с каким дерьмом разбираться.

– Увидимся через месяц, – говорит он и сверкает своей фирменной пиратской усмешкой, прежде чем выскользнуть из комнаты.

Я закрываю за ним дверь, прислоняюсь к ней спиной и мягко бьюсь затылком, откидывая голову.

– Сука, – бормочу я.

Пришедший сюда Бун развеял туман отрицания, в котором я жила с момента, когда Аид назвал мое имя. А может, мои мысли прояснил тот факт, что он потрудился приволочь мне все эти вещи.

В любом случае правда, которой я избегала до этой самой секунды, становится кристально ясной, светящей неоновыми огнями прямо мне в физиономию. Неотвратимой.

Мне ни за что не уйти от участия в Тигле.

Мне всерьез придется это делать.

И теперь в моей игре есть ставка.

Я скорее чувствую, чем вижу, как наутро Аид заходит на кухню: судя по тому, как мне закололо тыльную сторону шеи, он на меня смотрит. Долго и мучительно изучает. И когда у меня начинает сводить желудок, он говорит:

– Что именно на тебе надето?

Оказывается, по утрам голос Аида рокочущий и немного ворчливый. И то, что внушающий ужас бог не из жаворонков… это даже мило. Шепоток дрожи никак не может угомониться на моей коже. Я списываю это на то, что почти не спала прошлой ночью и теперь утомление воздействует на меня, как дополнительная гравитация.

Я перевожу взгляд на себя, а потом на яйца, которые я взбиваю.

– Форма, которой меня снабдили.

Спортивный костюм-двойка из тянущегося, дышащего материала появился в моей комнате с первым лучом зари. Простые штаны и водолазка с длинными рукавами и низким воротом – спортивная одежда. Я очень, очень сильно пытаюсь притвориться, что это все ради удобства, а не для того, чтобы бежать, спасая себе жизнь.

Спереди желтыми буквами проштамповано имя Аида; выглядит это дешево и похоже на тюремную робу. В остальном костюм серый, того уродского оттенка, который делает мою кожу землистой. Серый не относится ни к одному из четырех цветов добродетелей, на которые нас, по идее, должны делить.

– Это мой цвет, поскольку у тебя нет добродетели? – Вопрос соскакивает с языка прежде, чем я успеваю его отфильтровать. Вчера ночью я поняла, что Аид так и не ответил на мой вопрос ранее.

– Это должно быть смешно?

Немного. Я пожимаю плечами.

Я слышу его уверенные шаги, а потом Аид появляется в моем поле зрения, становится рядом со мной у кухонной стойки. На нем джинсы с низкой посадкой и голубая футболка.

– Я ценю нечто иное, нежели остальные.

Иногда любопытная натура – это серьезный отстой.

– Что?

– Выживание.

О.

Вот еще одна наша общая черта, только мои брови изгибаются от удивления по другому поводу.

– Ты же бог. Бессмертный. Выживание в тебя встроено.

– Выжить не означает просто не умереть. – Его голос грубеет.

Если кто и в состоянии это понять, так это я.

– Ты прав. Не означает.

– В любом случае… – продолжает он и машет на мою одежду. – Только не это. – В его голосе слышны более плавные нотки, в которых я начинаю распознавать раздражение.

Не уверена, почему его бесит то, что я ношу. Это ведь я ношу. Да, это не писк спортивной моды, ну и что?

– Мне нужно хорошо выглядеть или постараться не умереть?

– Вчера ты только и твердила о том, чтобы вписаться. Обещаю, это тебя никуда не впишет. – Он скрещивает руки на груди. – А еще это намеренное оскорбление моего достоинства. Чтобы моя поборница выглядела не особо, в отличие от.

– «Не особо»? – фыркаю я. – Вот опять… Меня ждет состязание, где придется бегать и, надеюсь, не кричать. – Серьезно, кому не плевать? – Это сойдет. И вообще, хорошо, что стиль не в рамках оскорбительного, абсурдного образа, который нравится воображать почти всем, когда речь идет о спортсменках или воительницах.

– Я пожалею о том, что спросил. – Аид умащивает бедро на кухонной стойке. – Что за оскорбительный и абсурдный образ?

О. Я насмешливо хмыкаю:

– Не знаю, смотрят ли боги кино… Но у тебя есть телик, и ты смотришь новости, так что логично…

– А суть?

– Ну да. Короче, любой топик, представляющий собой просто хлипкий лифчик, из которого легко вывалить все, – за гранью непрактичности, если только не сверкать грудью, отвлекая кого-то. – Рядом со мной раздается звук, как будто кто-то подавился, пока я опытной рукой переворачиваю яичницу. – И, боги милостивые, корсеты – это прекрасно для фигуры и осанки, но бегать в этом – дерьмовая идея, не говоря о сражениях. Стесняет движения. – Я закатываю глаза и выключаю горелку щелчком пальцев. По-моему, большинство фантазий о женщинах охренительно тупые. – Забудь о коже: она удерживает весь пот. А сапоги до колен – секси и все такое, но попробуй спрыгнуть с крыши на восьмисантиметровых каблуках и посмотри, что будет.

– Думаю, я обойдусь, – говорит Аид. И добавляет после долгой паузы: – Но я был бы не против посмотреть на тебя в сапогах.

Я вздыхаю. Как же разочаровывает то, что он такой же, как все.

– Даже не смей.

– Я обязательно учту твои требования. – Он щелкает пальцами, и, как и вчера, я моментально оказываюсь в новой одежде.

Я смотрю вниз, а потом снимаю сковороду с горелки, чтобы приглядеться.

Костюм по-прежнему спортивный, только самого высокого качества. Теперь черный – видимо, это публичный цвет бога смерти, – а на материале виднеется узор черным по черному, похожий на… пламя, что ли? Узор покрывает всю водолазку под разгрузкой, а на штанах есть только простая полоска спереди.

– Теперь моя одежда более модная, чем у остальных поборников?

– Надеюсь.

Я чуть не улыбаюсь. Ему явно нравится тыкать палочкой в других богов, и, несмотря на то что этим я явно заработаю больше черных меток рядом с моим именем, я его полностью поддерживаю.

– Опять играть на публику?

– Именно.

Я делаю паузу, выворачивая шею, чтобы присмотреться к жилету. Это та самая разгрузка, которую Бун принес мне ночью. Аид оставил ее в качестве детали костюма, я в этом уверена, и теперь на груди розово-золотой нитью вышита бабочка.

Но не только.

Мои руки облегают перчатки без пальцев с розово-золотыми бабочками поменьше на тыльной стороне. Перчатки заткнуты за наручи, укрывающие предплечья, из гибкой, упругой кожи, но все же это защита. На ногах сапоги, защищающие голени, но я понимаю, что легко смогу в них бегать и даже лазать.

Ух ты. Он и правда слушал.

– Почему бабочки?

Я не смотрю прямо на Аида, но все равно замечаю, как он пожимает плечами.

– Они мне нравятся.

Мне тоже. Но вслух я этого не говорю. Не нужно объединяться на почве насекомых.

Я демонстративно выпрямляю спину. Не собираюсь его благодарить. Я ношу все это, потому что я – его поборница. Не буду благодарить его ни за что.

Я соскребаю половину яичницы на тарелку и отношу ее и чашку чая на кухонный островок, чтобы сесть там на табурет.